В аэропорту я увидел её раньше, чем она меня.
Виктория стояла у выхода из зоны прилёта — загорелая, в белом сарафане, волосы убраны наверх. Красивая. Я купил цветы — три белые хризантемы, она любила такие. Стоял за колонной и ждал, пока схлынет толпа. Хотел подойти как сюрприз.
Она говорила по телефону. Громко, смеялась.
— Мы там все так отдыхаем, девчонки подтвердят, — сказала она в трубку. — Там нет никаких тормозов. Понимаешь? Совсем.
Я стоял с хризантемами. Она смотрела в другую сторону.
Потом обернулась — и увидела меня.
Смех оборвался. Пауза. Она убрала телефон в сумку быстро, привычным жестом.
— Артём. Ты приехал встречать.
Это был не вопрос. И не радость. Что-то среднее — что бывает, когда человека застают врасплох, и ему нужна секунда, чтобы собраться.
Я протянул цветы. Она взяла. Мы пошли к машине. Я нёс её чемодан. Она молчала. Я тоже. Но тогда я ещё думал, что понял неправильно. Что у слов есть другое объяснение. Люди так делают — находят другое объяснение. Я очень хотел его найти.
Только вот фотографии без лица стояли перед глазами. Две недели. Ни разу — её глаза.
* * *
Она уехала в начале августа.
Поездка была её идеей — подруги зовут второй год, давай я наконец съезжу, ты же сам говоришь что я устала. Я говорил. Она устала. Работала бухгалтером в строительной компании, квартал закрывала без выходных, и правда выглядела серой в июле.
— Езжай, — сказал я. — Отдохни нормально.
Путёвка, перелёт, отель — я оплатил всё. Плюс переводил по три тысячи в день на расходы. Она сказала: не надо столько. Я сказал: бери, там дорого.
Я остался в Москве. Работа — я руковожу небольшой строительной бригадой, август горячий, три объекта параллельно. Просыпался в шесть, ложился в одиннадцать. Виктория писала вечером — коротко, иногда голосовые. Присылала фотографии.
Первую неделю я не обращал внимания.
На второй неделе заметил — случайно, просто листал галерею — что ни на одном снимке нет её лица. Море — есть. Пляж — есть. Коктейль у бассейна, закат, пальма. Везде либо со спины, либо вид снизу, либо только ноги на шезлонге.
Я написал: пришли нормальное фото, соскучился.
Она прислала селфи — в номере, одна, улыбается. Фотография как фотография. Только глаза немного другие. Не от усталости — от чего-то ещё.
Я убрал телефон. Лёг спать. Думал: показалось.
* * *
Она вернулась в воскресенье вечером. Рейс в 19:40 — я посмотрел заранее, выехал из Подмосковья после обеда, встал в пробках на Ленинградке. Хотел сюрприз. Хризантемы купил в ларьке у метро.
Аэропорт был шумным. Я нашёл свободное место у колонны и ждал, пока табло покажет «Багаж получен». Народу много — конец сезона, все возвращаются. Дети тащат надувных крокодилов, мужики с красными носами везут чемоданы. Стеклянные двери открывались и закрывались.
Виктория вышла в первой волне — значит, тоже спешила. Белый сарафан, сумка через плечо. Я хотел окликнуть — и не окликнул. Просто смотрел. Она была красивая. Загорелая. Оживлённая так, как не была давно — ещё до июля, до квартала, до серости.
Она говорила по телефону. Весело. Я стоял за колонной и слышал.
— Мы там все так отдыхаем, девчонки подтвердят, — сказала она в трубку. — Там нет никаких тормозов. Понимаешь? Совсем. Жалко что всё закончилось.
Короткий смех. Женский голос на той стороне — я не слышал слов.
— Ладно, потом расскажу. Иди уже домой.
Она убрала телефон — и увидела меня.
Три секунды. Я считал потом — именно три. Столько ей понадобилось, чтобы стать другой. Весёлой — раз. Потом быстро — растерянной. Потом снова — нормальной, ровной, женой которую встречают с цветами.
— Артём. Ты приехал.
Я протянул хризантемы.
Она взяла. Поцеловала меня в щёку — сухо, по-домашнему. Пахло чужим солнцем и кем-то чужим. Не её духи. Другие.
Я взял чемодан.
— Как долетела?
— Нормально, — сказала она. — Устала немного.
— Понятно.
Мы шли к машине. Она шла рядом и смотрела в телефон — отвечала кому-то, быстро, с полуулыбкой. Потом спрятала.
— Ну расскажи как ты, — сказала она. — Что там на объектах.
Я рассказал. Про объекты. Про то, что Серёга поставил не ту арматуру и пришлось переделывать. Про жару в июле, которую я провёл на стройке.
Она слушала. Кивала. Смотрела в окно.
Я думал: она просто устала с дороги. Я думал: это ничего не значит. Я думал про фотографии без лица — и думал что я параноик, что так бывает, что она просто не любила фотографироваться.
Я много чего думал. Пока ехали по Ленинградке домой.
Но слова про тормоза я не мог никуда убрать. Они стояли — и не уходили.
* * *
Дома она сразу пошла в душ.
Я вышел на кухню. Поставил чайник. Окно было открыто — с улицы тянуло тёплым асфальтом, где-то внизу во дворе орали дети. Обычный вечер воскресенья. Всё как всегда.
Я достал телефон и открыл галерею.
Листал медленно. Пляж. Пальма. Коктейль. Закат. Снова пляж. Ноги на шезлонге — педикюр красный, незнакомый, она всегда делала бежевый. Ещё закат. Море в рамке окна из номера.
Ни одного лица.
Четырнадцать дней. Двадцать три фотографии. Ноль снимков где видно её глаза.
Чайник закипел. Я не пошёл к нему.
В коридоре шумела вода в ванной. Я слышал, как она там что-то напевает — тихо, себе под нос. Давно не слышал, чтобы она пела.
Я сидел за кухонным столом. Стол старый — ещё от моих родителей, дубовый, тяжёлый. Мы хотели поменять его три года назад. Так и не поменяли. Я смотрел на царапину посередине — её оставил мой отец, когда двигал инструменты. Отец умер в позапрошлом году. Стол остался.
Я думал: может, она просто не умеет фотографировать себя.
Я думал: может, там плохой свет был всё время.
Я думал про красный педикюр. Она никогда не делала красный.
Виктория вышла из ванной — в халате, волосы замотаны полотенцем. Свежая. Спокойная.
— Чай будешь? — спросил я.
— Потом. Я лягу, наверное. Перелёт вымотал.
Она ушла в спальню. Дверь закрылась — не хлопнула. Просто закрылась.
Я сидел ещё минут двадцать. Потом встал, вылил чай, который так и не заварил. Ополоснул кружку.
Лёг рядом с ней. Она спала — или делала вид. Я лежал и смотрел в потолок. Фонари с улицы давали полосы света через жалюзи. Я считал их. Семь полос. Считал снова. Снова семь.
Утром я уехал на дачу.
Не потому что принял решение. Просто надо было что-то делать руками. У тестя там лежал нерасколотый штабель дров — он просил давно, я всё откладывал. Я взял колун и работал три часа. Пока не устал так, что перестал думать.
Помогло ненадолго.
Обратно ехал — и всё возвращалось. Её голос в аэропорту. Три секунды. Красный педикюр. Фото без лица.
* * *
Вечером я сел напротив неё на кухне.
Виктория пила чай. Листала что-то в телефоне. Когда я вошёл — телефон положила экраном вниз. Привычный жест. Я раньше не замечал.
— Вик, — сказал я. — Поговорим.
Она подняла глаза.
— О чём?
— Об отпуске.
Пауза.
— Ну расскажи как там было, — сказал я ровно. — Подробнее.
— Хорошо было. Море тёплое, отель нормальный. Девчонки весёлые.
— Почему без лица на фото?
Она не ответила сразу. Взяла кружку. Поставила.
— Не хотела фотографироваться. Разве нельзя?
— Можно, — сказал я. — Четырнадцать дней, двадцать три снимка — и ни разу. Я посчитал.
Она посмотрела на меня. Что-то в её лице изменилось — не испуг, другое. Оценка. Она оценивала — сколько я знаю.
— Ты следишь за мной.
— Я смотрел твои фотографии.
— Это одно и то же.
— Нет, — сказал я. — Не одно.
Она встала. Подошла к раковине, спиной ко мне.
— Артём, я устала. Давай не сегодня.
— Сегодня, — сказал я. — Я слышал что ты говорила в аэропорту. Про тормоза.
Долгая пауза. Вода из крана. Она выключила воду.
— Это был разговор с подругой.
— Я понял.
Она обернулась. Смотрела на меня прямо — не отводила.
— Ты хочешь спросить — спроси.
Я спросил. Она ответила не сразу. Долго. Потом коротко — одним словом.
Да.
В кухне было тихо. Капал кран — я не до конца закрыл. Снаружи всё ещё орали дети во дворе. Обычный вечер.
Я думал, что скажу что-то. Не нашёл что.
Встал. Взял ключи от машины.
— Артём, — сказала она. — Поговори со мной.
— Не сейчас.
Я вышел. Сел в машину во дворе. Не заводил её. Сидел и смотрел на чужие окна — там горел свет, там кто-то ходил, там жила чья-то нормальная жизнь. Может.
Я думал: сам виноват. Отпустил. Работал пока она скучала. Наверное, и правда не хватало чего-то — внимания, времени, меня.
Думал так. Честно.
Но потом думал другое: я работал для нас двоих. Я откладывал на квартиру. Я переводил три тысячи в день. Я купил хризантемы и простоял полчаса у колонны как дурак.
Через час я позвонил другу. Сказал: можно к тебе? Он сказал: приезжай.
Я завёл машину.
Через две недели я забрал вещи. Виктория звонила несколько раз. Я отвечал. Мы разговаривали — ровно, без крика. Она объясняла. Я слушал. Что-то из этого было правдой, наверное.
Развод оформили через три месяца. Без суда — квартира была моя до брака, делить нечего. Вышли из ЗАГСа на улицу. Она сказала: извини. Я сказал: ладно.
Правильно ли? Не знаю.
Я думаю иногда: если бы не поехал в аэропорт — узнал бы? И что изменилось бы, если бы не узнал?
Наверное, ничего.
Или всё.
Не знаю.
Он поступил правильно — или нужно было сначала поговорить, разобраться, попробовать спасти?
