Повестку принесли в четверг.
Я как раз меняла капельницу. Дядя Витя лежал с закрытыми глазами, дышал ровно — я думала, спит. Фельдшер ушёл, я вышла в прихожую, и там уже стоял незнакомый мужчина с конвертом.
— Распишитесь, — сказал он. — Виктор Павлович Соколов, улица Ленина, тридцать четыре?
Я расписалась. Он ушёл.
Я долго смотрела на конверт. Районный суд. Исковое заявление. Соколов Андрей Викторович против Соколова Виктора Павловича.
Сын судился с отцом. Пока отец умирал.
Дядя Витя позвонил мне сам — в апреле, когда стало ясно, что из больницы он уже не выйдет так, как раньше. Голос у него был тихий, почти извиняющийся: «Лена, ты не могла бы? Андрей занят, он работает, я понимаю. Но одному — тяжело».
Я взяла отпуск. Потом ещё один. Потом написала заявление за свой счёт.
Мне было пятьдесят три. Своей семьи не было — разошлась давно, дети выросли и жили отдельно. Я думала: вот и хорошо, значит могу. Значит нужна хоть кому-то.
Андрей приезжал редко. Раз в две недели, всегда ненадолго, всегда с видом человека, который очень занят. Привозил что-то из еды, хлопал отца по руке — «держись, пап» — и уходил. Я видела, как дядя смотрит ему вслед. Долго, молча.
Я не думала о квартире. Вообще не думала.
Дядя Витя был папиным братом. Старшим. Они были не особенно близки — виделись на праздниках, перезванивались изредка. Папы не стало восемь лет назад, и дядя тогда плакал так, как, наверное, не плакал с детства.
После этого мы с ним стали ближе.
Он звонил по воскресеньям. Спрашивал про детей, про работу, жаловался на колено и на управляющую компанию. Говорил: «Ты, Лена, правильная. Не то что некоторые». Я понимала, что имеет в виду Андрея, но не спрашивала.
Андрей был моложе меня на три года. Мы выросли в одном дворе — не то чтобы дружили, но и не враждовали. Он рано уехал в другой город, там женился, развёлся, вернулся. Открыл какой-то бизнес, что-то с грузоперевозками. Жил отдельно от отца — на другом конце города.
Когда дядя слёг окончательно — онкология, четвёртая стадия, — Андрей приехал, посмотрел на всё и сказал врачу: «Сколько?» Врач сказал — месяца три, может четыре. Андрей кивнул. В тот же день поехал обратно.
Через неделю позвонил мне дядя.
Первые две недели я привыкала.
К запаху лекарств в квартире. К тому, как скрипит третья половица у кухни. К тому, что дядя просыпается в пять и лежит тихо, смотрит в потолок — не зовёт, просто лежит.
Я готовила. Делала перевязки, если нужно. Читала ему вслух — он любил советские детективы, Вайнеров. Иногда он засыпал на середине главы, и я продолжала читать тихо, просто так, чтобы он слышал голос.
Андрей приехал на третьей неделе. Вошёл, огляделся. Сказал:
— Ты тут прямо живёшь?
— Да, — ответила я. — Так удобнее.
— Ну и правильно, — сказал он, не глядя на меня. — Папа, как ты?
Дядя поднял на него глаза. Улыбнулся — той слабой улыбкой, которая появлялась у него только когда приходил сын.
— Лучше. Лена хорошо за мной смотрит.
— Да, вижу.
Андрей пробыл минут сорок. Говорил о своём — о каких-то делах, о машине которую надо менять. Дядя кивал. Я сидела на кухне, пила чай. Слышала сквозь стену, как Андрей спросил:
— Пап, а документы на квартиру — ты где держишь?
— В ящике письменного стола, — ответил дядя. — Всё там, как всегда.
— Понятно. Просто спросил.
Я поставила кружку на стол. Медленно.
Когда Андрей уходил, он кивнул мне в прихожей:
— Спасибо, что ты тут. Правда. Я просто не могу — работа, ты понимаешь.
— Понимаю, — сказала я.
Понимала. Только не то, что он имел в виду.
Потом был второй приезд, и третий. Каждый раз он что-то спрашивал — про нотариуса, про завещание, про то, есть ли у отца долги. Всегда как бы между прочим. Всегда с той же интонацией — деловой, усталой.
Дядя отвечал охотно. Радовался, что сын интересуется.
Я думала — может, я придумываю. Может, человек просто хочет разобраться с бумагами, пока есть время. Это же нормально.
Потом пришла повестка.
Я читала заявление в прихожей, стоя у вешалки.
Куртки на крючках — дядина, старая болоньевая, и моя. Снизу стояли его тапки — серые, стоптанные. Я их видела. Смотрела на них и читала.
«…Соколов Виктор Павлович в связи с тяжёлым заболеванием находится под влиянием посторонних лиц, что ставит под сомнение его способность самостоятельно принимать юридически значимые решения…»
Посторонние лица. Это я.
За стеной капала капельница. Тихо, равномерно — кап, кап. Из кухни тянуло бульоном — я поставила варить с утра. Обычный четверг. Обычная квартира. И бумага в руках, которая переворачивала всё.
Я не могла вдохнуть сразу. Грудь сжало — не больно, а как будто кто-то взял и накрыл ладонью.
Я думала: он хочет признать отца недееспособным. Чтобы суд назначил его опекуном. И тогда — квартира. Всё законно, всё через суд.
Пока отец умирает.
Пока я хожу в аптеку и читаю ему Вайнеров.
Я зашла в комнату. Дядя открыл глаза.
— Лена? Что-то случилось?
Я положила повестку на одеяло. Села рядом.
— Витя, — сказала я. Никогда раньше не называла его так, всегда «дядя Витя». — Тебе надо это прочитать.
Он читал долго. Губы двигались. Потом опустил бумагу.
— Это Андрей?
— Да.
Молчание.
— Нет, — сказал он тихо. — Не может быть.
— Витя…
— Ты не понимаешь. Он занятой. Он просто… хочет порядок. На всякий случай.
Я молчала.
Он снова взял бумагу. Перечитал.
— «Посторонние лица», — произнёс он вполголоса. — Это ты, что ли?
— Скорее всего.
Он закрыл глаза. Долго лежал так. Потом сказал — совсем тихо, почти без голоса:
— Зачем ты мне это показала.
Не спросил. Сказал.
Дядя умер в июне. Через семь недель после того четверга.
Суд он выиграл — написал заявление, что в здравом уме и претензий к сыну не имеет. Нотариус приехал на дом. Я в тот день уходила в магазин — специально, чтобы не мешать.
Андрей на похоронах не плакал. Стоял ровно, в тёмном костюме, здоровался с соседями. Меня не замечал. Или делал вид.
После похорон я вернулась в квартиру — последний раз, забрать свои вещи. Ключ ещё был у меня. Андрей сказал по телефону: «Завтра приедет риелтор, так что, если что, поторопись».
Я собирала детективы в пакет — дядя Витя попросил, чтобы я их взяла — и думала о том последнем нашем разговоре. О том, как он спросил: зачем ты мне это показала.
Я так и не ответила ему тогда.
Честно — я и сейчас не знаю.
Может, не надо было. Может, надо было дать ему умереть с верой в сына. Что я сделала лучше? Разрушила последние недели. Он стал тише. Замкнулся. Андрей приезжал — дядя разговаривал с ним как раньше, ровно, без упрёков. Может, простил. Может, просто не было сил.
Я взяла пакет с книгами, вышла на лестницу. Захлопнула дверь.
Ключ оставила под ковриком — как он сам просил, если меня не будет.
Спускалась пешком с пятого этажа. Считала ступеньки. Думала — вот и всё. Три месяца. Капельницы, детективы, борщ. Посторонние лица.
Вышла во двор. Дядин двор — скамейка у подъезда, клён который он сам когда-то посадил. Я этого не знала, он рассказал в мае. Просто так, между делом.
Я поставила пакет на скамейку. Постояла.
Потом взяла пакет и пошла к остановке.
Больше мне здесь ничего не было нужно.
Она всё-таки сказала ему правду. А вы бы сказали — или дали умереть с верой в сына?
