Я лежала под двумя одеялами и всё равно мёрзла.
Температура держалась третий день. Тридцать восемь и семь, а к вечеру — почти тридцать девять. Артём утром уехал на работу, оставив на тумбочке таблетки и стакан воды. Позвонил Людмиле. Попросил присмотреть.
Людмила приехала к одиннадцати. Вошла, повесила пальто, прошла на кухню. Загремела чем-то — наверное, ставила чайник. Я слышала её шаги сквозь стену. Тяжёлые, уверенные.
— Спишь? — крикнула она из-за двери.
— Нет, — ответила я.
Она заглянула, посмотрела на меня поверх очков.
— Давление мерила?
— Нормальное.
— Надо мерить. — Она поставила на тумбочку чашку чая. — Я пока уберусь немного. Ты лежи.
Я не возражала. Голова гудела, тело не слушалось. Я повернулась к стене и закрыла глаза.
Через какое-то время сквозь дрёму я услышала другой звук. Не с кухни.
Из прихожей. Или из гардеробной — той, что рядом со спальней.
Шорох. Тихий, аккуратный. Как будто кто-то перебирает вещи. Медленно. Стараясь не шуметь.
Я подумала: почудилось. Температура так делает — слышишь то, чего нет.
Потом шорох прекратился. И началось другое.
Людмила говорила по телефону. Тихо, почти шёпотом. Но стена в нашей девятиэтажке тонкая, и в болезни слух почему-то обостряется.
— Артём, я смотрю, — сказала она. — Ничего нет. Она не знает. Можешь не волноваться.
Пауза.
— Да. Лежит, спит. Я слежу.
Я лежала и смотрела в потолок.
Чай на тумбочке остывал.
Ничего нет. Она не знает. Это были не просто слова — это был отчёт. Доклад. Как будто Людмила пришла не за мной присматривать, а за мной следить. Проверить, что я не нашла то, что, видимо, было что найти.
Значит, было что найти.
Значит, она знала.
Я смотрела в потолок и думала о странном: у нас над кроватью маленькое пятно от давней протечки. Я сколько раз просила Артёма закрасить. Он говорил — закрашу. Пятно осталось.
Всё остальное до меня дошло позже. Но тогда я думала именно о пятне.
Артём вернулся в половине восьмого.
Людмила к тому времени уже ушла. Оставила на плите суп — куриный, без ничего — и записку: Юля, ешь горячее.
Я встала, когда услышала его ключи в замке. Голова кружилась, но я дошла до кухни. Налила себе чай. Встала у окна.
Он вошёл. Снял куртку. Посмотрел на меня.
— Как ты?
— Нормально, — сказала я. — Мама приезжала.
— Я знаю. Звонила.
Я кивнула. Смотрела на него. Он прошёл к холодильнику, открыл дверцу, постоял. Потом закрыл. Потом посмотрел на суп.
— Поешь?
— Не хочу.
— Надо есть.
Я молчала. Он взял кастрюлю, поставил на плиту. Достал тарелку. Всё это спокойно, привычно — как делал тысячу раз. Двадцать два года вместе, и это движение я знала наизусть: левой рукой крышку, правой черпак.
За окном ехал трамвай. Дребезжал на повороте — тот самый, который каждый вечер.
— Артём, — сказала я. — Ты просил маму что-нибудь поискать у нас дома?
Он не обернулся сразу. Помешал суп. Потом обернулся.
— Что?
— Она говорила с тобой по телефону. Я слышала.
Молчание было секунды две. Но я его запомнила.
— Она просто спрашивала, нужно ли что купить, — сказал он ровно. — В аптеку зайти или нет.
Я смотрела на него. Он смотрел на суп.
За окном трамвай уехал. Стало тише.
Я не стала говорить, что слышала дословно. Взяла чашку и ушла в спальню.
Дверь не хлопнула. Просто закрылась.
На следующее утро температура упала.
Тридцать шесть и девять. Почти нормально. Голова всё равно была тяжёлой — но уже не от болезни.
Артём ушёл раньше обычного. Оставил деньги на тумбочке. Зачем — не объяснил.
Я встала, умылась, выпила кофе. Потом открыла гардеробную.
Там всё было на месте. Мои вещи, его вещи, коробки на верхней полке. Всё аккуратно, как было.
Но я знала, что кто-то здесь был. Это не логика — просто ощущение. Когда в твоих вещах копаются, остаётся что-то. Как запах чужого.
Я начала смотреть сама.
Не знала, что ищу. Но руки искали. Перебирали его свитера, поднимали коробки, заглядывали за стопки. Ничего. Его карманы — пусто, только чек из заправки двухнедельной давности.
Потом я открыла его ящик в тумбочке. Зарядки, наушник без пары, старый ежедневник.
Я взяла ежедневник.
Он был прошлогодний, почти пустой. Несколько записей по делу — звонки, встречи. И на одной странице, в углу, карандашом: адрес. Улица Героев Труда, дом восемь. И рядом — имя. Катя.
Просто адрес. Просто имя.
Я сидела на краю кровати и смотрела на эту страницу долго.
Из соседней квартиры доносился телевизор — дневные новости, я узнала по голосу ведущего. Кто-то там жил, ел, слушал про погоду.
В комнате пахло моим кофе и его одеколоном.
Я подумала: надо закрыть ежедневник. Положить обратно.
Не положила.
Потом вспомнила её голос через стену. Спокойный. Деловой. Как будто не первый раз.
Она не знает. Можешь не волноваться.
Значит, она давно знала. Не первый месяц. Может, не первый год. Сидела напротив меня за этим столом, пила мой чай, спрашивала про здоровье, дарила варенье на Новый год — и знала.
Мне стало тихо внутри. Не больно — тихо. Такая тишина, когда понимаешь что-то большое и слова для этого ещё не придумались.
Я положила ежедневник на место. Закрыла ящик.
Потом вернулась, достала снова. Сфотографировала страницу.
Положила обратно.
Вышла в прихожую. Надела пальто.
Дверь закрылась за мной.
Я шла пешком. Мимо Пятёрочки, мимо поликлиники, мимо двора с детской площадкой где гуляли молодые мамы с колясками. Обычный день. Все живут.
Вышла к остановке. Постояла.
Потом поняла, куда иду.
К Людмиле.
Она открыла сразу. Увидела меня — и лицо у неё чуть изменилось. Едва заметно. Она умела держать лицо — я это знала. Двадцать два года знала.
— Юля. Ты встала? Как себя чувствуешь?
— Зайти можно? — спросила я.
— Конечно, конечно. — Она посторонилась. — Разденься, я чайник поставлю.
— Не надо чайника.
Она посмотрела на меня.
Мы стояли в прихожей её квартиры. На вешалке висело её пальто — то самое, коричневое, которое она носила уже лет десять. На полке — тапочки с помпонами. Всё как всегда.
— Людмила, — сказала я. — Вы давно знаете?
Она не спросила: о чём. Значит, знала о чём.
— Юля…
— Давно?
Она помолчала. Потом сказала:
— Это не твоё дело.
Я смотрела на неё.
— Он мой сын, — сказала она тише. — Я за него.
— Я понимаю, — ответила я. — Это честно, по крайней мере.
— Юлечка…
— Не надо.
Она замолчала. Я тоже.
За окном у неё было дерево — старая берёза. Я столько раз смотрела на неё из этого окна. На Новый год, на Пасху, в обычные воскресенья с борщом и телевизором.
— Вы разбирали мои вещи, — сказала я. — Вчера. Пока я лежала.
Она не отрицала. Просто смотрела куда-то мимо меня.
— Искали, чтобы я не нашла.
— Я хотела…
— Я слышала ваш разговор, — перебила я. — Через стену. Дословно.
Людмила закрыла глаза на секунду.
— Юля, ты не понимаешь как это…
— Понимаю, — сказала я. — Он ваш сын. Но я двадцать два года была вашей семьёй. Или нет?
Она молчала.
Я застегнула пуговицу на пальто.
— Больше не приезжайте, — сказала я. — Не надо чайника. Не надо варенья. Не надо присматривать.
Я не кричала. Не плакала. Голос не дрожал — и это было странно, потому что внутри всё-таки что-то дрожало. Мелко, почти незаметно.
Людмила стояла у своей вешалки и смотрела на меня.
На её лице было что-то, что я не сразу опознала. Потом опознала: она знала, что я права. Просто не могла этого сказать.
Я открыла дверь.
Артём позвонил в девять вечера.
Я сидела на кухне. Перед собой — чашка чая, которую не пила. Телефон лежал экраном вниз.
Он звонил три раза.
На четвёртый я взяла трубку.
— Мама сказала, что ты приходила.
— Да.
— Юль…
— Я нашла ежедневник, — сказала я. — Адрес. Имя. Катя.
Тишина.
Из-за стены соседей тянуло жареным луком. Кто-то готовил ужин. Обычный вечер, обычный лук, обычная жизнь.
В кране капало. Давно капало — я всё просила Артёма починить. Кап. Кап.
— Это не то, что ты думаешь, — сказал он.
— Именно то, — ответила я.
Я смотрела на свою руку, которая держала чашку. Рука была спокойная. Я подумала: странно. Должна была дрожать.
— Юля, давай поговорим нормально.
— Давай.
— Не по телефону.
— Хорошо.
Я держала чашку. Она была холодная — я так и не выпила. Пальцы затекли. Я не отпускала.
Он говорил что-то ещё. Про то, что это было давно, что это уже кончилось, что он не знал как сказать. Слова шли одно за другим, ровные, заготовленные — как будто он продумал этот разговор. Давно продумал, пока я думала, что у нас всё нормально.
Я думала о другом.
Я думала о том, как мы покупали эту чашку. Было лет десять назад, в каком-то маленьком магазине на юге, в отпуске. Синяя, с белыми волнами по краю. Артём тогда сказал: смотри, морская. Я взяла. Он ещё смеялся — говорил, что мы привезём домой полный чемодан посуды.
Кап. Кап.
— Юля, ты слышишь меня?
— Слышу.
— Что ты молчишь?
Я смотрела на чашку. На синие волны.
— Артём, — сказала я. — Сколько времени она знала?
— Мама?
— Да.
Пауза. Долгая.
— Юль, это не важно.
— Сколько.
— …Полгода, наверное.
Я поставила чашку на стол.
Полгода. Полгода она сидела за моим столом. Пила мой чай. Говорила про погоду. Спрашивала про здоровье. Привозила варенье из своей смородины.
Полгода я была единственной в этом доме, кто ничего не знал.
— Понятно, — сказала я.
— Юля…
— Я завтра буду звонить нотариусу.
Тишина.
— Подожди, — сказал он.
— Нет, — ответила я.
И положила трубку.
Кран всё капал. Лук за стеной всё жарился. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
Я встала. Прошла в ванную. Умылась.
Посмотрела на себя в зеркало.
Сорок три года. Лицо без макияжа, волосы убраны кое-как. Обычное лицо.
Я подумала: завтра позвоню Ире. Она адвоката знает, она говорила. Потом нотариус. Потом разберёмся с квартирой.
Можно.
Через три месяца я сняла квартиру.
Однушка на седьмом этаже, в районе где я никогда не жила. Небольшая, без ничего лишнего — голые стены, окно во двор, кран не капает.
Первую неделю я каждый вечер ходила в магазин и покупала только то, что нужно мне. Только мне. Без его йогуртов, без его сыра который он любит, без пива которое он брал по субботам. Это было странно — как будто я разучилась ходить в магазин и учусь заново.
Артём звонил первые две недели. Потом реже. Потом — только по делу, через адвоката.
Людмила не звонила ни разу.
Квартиру мы разделили как положено — пополам. Суд занял почти три месяца. Ира нашла хорошего человека, который вёл это ровно, без лишних слов.
Однажды вечером я разбирала коробки. Нашла ту синюю чашку с волнами. Подержала. Поставила на полку.
Подумала: надо было оставить ему. Потом решила — нет. Я её выбирала.
Я не знаю, правильно ли я сделала — всё и сразу. Иногда думаю: может, надо было поговорить, выслушать, попробовать. Двадцать два года — это не мало.
Но потом вспоминаю её голос через стену. Спокойный, деловой. Она не знает. Можешь не волноваться.
И понимаю: я уже не могла иначе.
В новой квартире нет его одеколона. Нет варенья из смородины в холодильнике. Нет коричневого пальто на вешалке.
Есть моя чашка с синими волнами.
И кран, который не капает.
Впервые за долгое время я сплю до утра.
Она поступила правильно — или всё-таки ушла слишком быстро, не дав шанса поговорить?
