Я стояла у плиты и смотрела на кастрюлю с яйцами.
Вода уже кипела. Пар поднимался к потолку. На столе лежал пакетик с красителем — красный, луковый, куплен вчера в Пятёрочке. Всё как обычно.
Только Миши не было.
Раньше он всегда приходил сам. Ещё до того, как я успевала поставить воду. Садился на табуретку у окна, болтал ногами и говорил: «Мам, а можно я сам буду мешать? Можно я буду держать ложку?» Можно, конечно, можно. Только не мешай мне, я тороплюсь.
Я всегда торопилась.
Работа, звонки, ужин, стирка. «Миш, погоди, я сейчас». «Миш, подожди минуту». «Миш, давай ты сам — я отвечу и приду». И он ждал. Сидел на своей табуретке и ждал. Иногда дожидался. Иногда уходил играть.
В этом году он не пришёл.
Я сама позвала его в пасхальное воскресенье, когда уже всё было сварено и остывало на полотенце. Мишка зашёл в кухню, посмотрел на яйца, сказал «угу» и ушёл обратно. В наушниках. С телефоном в руке.
Ему четырнадцать.
Я стояла и смотрела на красный краситель. И думала: подождите. Когда это случилось? Когда именно — в какой год — он перестал просить?
Я не помню.
Ему было лет шесть, когда это началось.
Я тогда работала в районной поликлинике, медсестрой на приёме. Пасха всегда выпадала на рабочую неделю. Я приходила домой уже к семи, ноги гудели, хотелось просто сесть и не вставать. Но Мишка встречал меня в коридоре — в пижаме, взъерошенный — и говорил: «Мам, ты же помнишь? Мы сегодня красим яйца».
Я помнила. Я просто очень устала.
Мы красили. Он размешивал краситель деревянной палочкой для суши — откуда он её вообще взял? — и очень серьёзно следил, чтобы цвет получился «правильный». Правильный — это значит тёмный, насыщенный. «Мам, смотри, какой красный. Прямо как кровь». — «Миша». — «Ну, мам, я просто говорю».
Я думала, что это будет всегда.
Мне казалось, что такие вещи не заканчиваются. Что пока ты сам не скажешь «всё, хватит» — они продолжаются. Каждый год — кастрюля, краситель, деревянная палочка и сын на табуретке. Как будто это часть мирового устройства, которую нельзя отменить.
Никто не говорил мне, что это просто закончится.
Без предупреждения. Без последнего раза, который был бы отмечен в памяти. Просто однажды — не пришёл. И ты не поняла, что это было в последний раз. Потому что была занята. Потому что торопилась.
На следующий день после Пасхи я зашла в канцелярский — тот самый, у метро, куда Мишка любил ходить за фломастерами.
Я сама не знала, зачем зашла. Стояла у стойки с красителями и красками для яиц — уценёнными уже, по тридцать рублей, после праздника — и смотрела на них.
— Вам помочь? — спросила продавщица.
Молодая девочка, лет двадцать. Смотрела вопросительно.
— Нет, — сказала я. — Я просто так.
Она кивнула и отошла. А я взяла одну упаковку. Синий краситель. Мишка всегда хотел синий, а я каждый раз говорила: «Синих пасхальных яиц не бывает». Он расстраивался. Соглашался на красный или жёлтый.
Я держала упаковку и думала: вот же. Вот синий. Можно было просто взять.
Почему я каждый раз говорила «не бывает»? Что мне стоило?
Я думала об этом серьёзно — не как о мелочи, а как о чём-то важном. Как будто в этом синем красителе за тридцать рублей было что-то про меня. Про то, какой матерью я была.
— Вы берёте? — снова спросила продавщица.
— Берём, — сказала я.
Она удивилась, но промолчала. Пробила в кассе.
Я вышла с пакетом на улицу. Апрель был холодный, с ветром. Я шла к метро и думала: и что теперь? Приду домой, покажу Мишке синий краситель и скажу что? «Видишь, я купила, мы же можем ещё раз»?
Он посмотрит на меня. Скажет «угу».
Уйдёт в наушниках.
Я остановилась на светофоре. Рядом шла женщина с мальчиком лет семи — тот тянул её за руку и что-то объяснял про самолёты, очень подробно, очень срочно. Она смотрела в телефон и говорила: «Да, да, слышу».
Я смотрела на них и не могла отвести глаза.
Мальчик тянул её за руку. Тянул и говорил. И ему было совершенно не важно, слышит она или нет — он просто хотел рассказать ей. Потому что она — мама. Потому что больше некому.
Пока светофор не переключился, я стояла и смотрела на них.
Потом пошла.
Вечером того же дня я постучала к Мишке.
— Войди, — сказал он, не снимая наушников.
Я зашла. Он лежал на кровати с телефоном. На стене над столом висели его рисунки — те самые, которые он рисовал в пятом классе: космические корабли, роботы, какие-то карты. Я давно их не замечала. Просто фон.
Комната пахла его дезодорантом — новым, взрослым, который он купил сам в прошлом месяце. Я помню, как удивилась тогда: уже сам. Уже без меня.
Он снял один наушник. Смотрел вопросительно.
— Ничего, — сказала я. — Просто зашла.
Он кивнул. Снова надел наушник.
Я смотрела на него. На его руки — длинные уже, не детские. На макушку, которая когда-то пахла молоком. На наушники, за которыми был его мир — тот, в который меня не зовут. Потому что я всегда была занята. Потому что я всегда торопилась.
Я думала: вот он. Мой мальчик.
И одновременно думала: где он? Где тот, который сидел на табуретке с деревянной палочкой и говорил «мам, смотри, какой красный»?
Он никуда не ушёл. Он здесь.
Это я куда-то ушла. Постепенно, незаметно, по одному «подожди» за раз.
— Мам, — сказал он, не снимая наушников. — Ты чего?
— Ничего. Просто смотрю на тебя.
Он поморщился — смущённо, по-подростковому. Сказал: «Ну ма-ам».
Я улыбнулась. Молча вышла.
Синий краситель я положила в ящик на кухне.
Просто убрала туда — рядом с батарейками, изолентой и старыми чеками. На следующий год достану. Может, он захочет. Может, нет. Я не знаю.
Я думала об этом долго. О том, что у детства нет последней страницы с подписью. Никто не приходит и не говорит: «Вот, это был последний раз, когда он просил тебя покрасить яйца вместе. Запомни». Просто однажды — не просит. И ты понимаешь это потом. Когда уже нельзя вернуться.
Я не знаю, сколько таких моментов я пропустила. Последний раз, когда он взял меня за руку на улице. Последний раз, когда попросил почитать вслух. Последний раз, когда пришёл ночью и сказал «мне страшно, можно к тебе?».
Я не помню этих последних разов. Я была занята.
В следующую субботу я предложила ему сходить в кино.
Он удивился. Сказал: «Ладно». Не с восторгом — просто «ладно». Мы выбирали долго, он смотрел в телефон, я смотрела в телефон. В итоге взяли билеты на какой-то боевик, который он хотел.
Там мы сидели рядом в темноте. Он смеялся в нескольких местах. Я не очень понимала, что происходит на экране. Но я слышала, как он смеётся.
Этого было достаточно.
А вы помните последний раз, когда ваш ребёнок позвал вас — а вы сказали «потом»? Или вы успели?
