— В вашу двушку Анечка с детками переедет. Ей нужнее, — свекровь аккуратно поставила чашку на блюдце. Фарфор тихо звякнул о стекло столешницы.
— А мы где должны жить? — поинтересовалась я, собирая крошки влажной губкой.
— Вы молодые. Снимете пока. Шесть лет. Шесть лет мы с Олегом отдавали банку по пятьдесят пять тысяч рублей каждый месяц, отказывая себе в отпусках, стоматологах и нормальной одежде. Я вложила в первоначальный взнос два с половиной миллиона — деньги от продажи бабушкиной дачи под Чеховом. Тамара Николаевна тогда добавила восемьсот тысяч со словами «это мой вклад в вашу семью».
Олег сидел напротив матери и смотрел в окно. По стеклу ползла серая майская муха.
Я провела губкой по столу еще раз. Собрала невидимую пыль. Подошла к раковине и пустила холодную воду. Струя ударила в металлическое дно, разбиваясь на сотни мелких брызг. Я молча выжала поролон и положила его на край мойки.
За два часа до этого мы возвращались из «Пятерочки». Олег нес два тяжелых желтых пакета, ручки которых врезались ему в ладони. Я держала упаковку туалетной бумаги и пакет с кефиром. Мы собирались лепить котлеты на неделю вперед.
У подъезда нашей девятиэтажки пахло сырым асфальтом и тополиными почками. Лифт, как всегда, приехал на первый этаж с тяжелым металлическим лязгом. В кабине кто-то нацарапал маркером новое нецензурное слово. Олег нажал на кнопку седьмого этажа локтем.
— Мама звонила, — сказал он, глядя на мигающие цифры табло. — Заедет сейчас. Она пирожки испекла, с капустой.
Тамара Николаевна появилась ровно через пятнадцать минут. Она не стала звонить в домофон — у нее давно были свои ключи. В коридоре сразу запахло жареным тестом и ее сладковатыми цветочными духами.
Она разулась, аккуратно поставила свои лакированные туфли на коврик и прошла на кухню.
— Юлечка, садись, ты с работы бледная вся, — Тамара Николаевна мягко погладила меня по плечу, забирая из рук разделочную доску. — Я сама фарш замешаю, отдыхай. Совсем вы себя загоняли со своими графиками.
В ее голосе была искренняя, теплая забота. Та самая забота, от которой у меня всегда начинало тянуть между лопаток. Я села на табуретку, чувствуя, как ноют икры после десяти часов на ногах в торговом центре. Тамара Николаевна налила мне чай. Положила на тарелку румяный пирожок.
Это случалось уже четыре раза. Четыре раза за время нашего брака она приходила вот так, с заботой и пирожками, чтобы решить проблемы Ани за наш счет. Сначала мы оплачивали Ане кредит за телефон. Потом Олег две недели делал ремонт в ее съемной однушке, отпрашиваясь с работы. Потом мы одолжили ей двести тысяч на какую-то бизнес-идею, которые растворились в воздухе.
Я отпила горячий чай. Пар обжег верхнюю губу.
Разговор начался, когда фарш уже лежал в холодильнике, а мы втроем сидели за столом.
— Анюта вчера звонила, плачет, — Тамара Николаевна промокнула уголки губ бумажной салфеткой. — Хозяин квартиру продает. Им с мальчиками до конца месяца съехать надо.
Я посмотрела на Олега. Он продолжал изучать муху на стекле.
— И куда она пойдет? — спросила я.
— Так к вам. Тамара Николаевна произнесла это так просто, словно речь шла о том, чтобы передать соль. Дальше последовала та самая фраза про то, что нам нужно снять жилье, потому что Ане нужнее.
— То есть мы, выплачивая ипотеку, должны уйти на съемную квартиру? — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала.
— Ну а что, Юль? — Олег наконец повернулся ко мне. — Аньку на улицу с двумя детьми выгнать? Куда ей? К маме в однушку? Там не развернуться. А мы вдвоем, оба работаем. У меня зарплата девяносто, у тебя восемьдесят. Потянем.
— Мы потянем чужой съем и свою ипотеку одновременно? — я взяла со стола зубочистку и начала медленно водить ею по шву между панелями столешницы. Деревянный кончик скреб по пластику.
— Я вам на первый взнос восемьсот тысяч дала, — голос свекрови стал жестче, пропали мягкие интонации. — Я свой гараж продала тогда. Это, считай, половина квартиры была по тем ценам. Значит, я имею право распоряжаться. Квартира общая.
— Мои два с половиной миллиона от бабушкиной дачи мы не считаем? — зубочистка скользнула и уперлась в мой ноготь.
— Ты в эту семью вошла, Юля. Мы все одна семья. А в семье друг другу помогают, а не копейки считают.
Я смотрела на Олега. Он сидел, сгорбившись, спрятав руки между коленями.
Почему я вообще сижу здесь и слушаю это? Я потратила шесть лет на то, чтобы вить это гнездо. Покупала эти дурацкие бежевые шторы на распродажах, выбирала плитку в ванную, вечерами сидела с калькулятором, высчитывая, можем ли мы позволить себе новый холодильник. Я молчала, когда деньги уходили Ане. Мне было стыдно признаться даже себе, что я просто боюсь оказаться в тридцать шесть лет разведенной женщиной, у которой за спиной только годы впустую потраченного времени. Боялась, что коллеги за спиной назовут неудачницей.
А может, я действительно эгоистка? У Ани и правда двое детей. Старшему в школу осенью. Бывший муж алименты не платит, скрывается. У нее ни нормальной работы, ни подушки безопасности. А мы с Олегом молодые, здоровые. Снимем студию, перетопчемся…
Зубочистка с тихим хрустом сломалась пополам.
— Олег, — позвала я. — Ты тоже считаешь, что мы должны отдать квартиру твоей сестре?
Он тяжело вздохнул, провел ладонью по лицу.
Холодильник в углу гулко задрожал, включив компрессор. Звук казался невыносимо громким, он заполнял собой всю кухню. Из неплотно закрытого крана сорвалась тяжелая капля. Плюх. И тишина.
В воздухе тяжело висел запах Аниных духов «Красная Москва», смешанный с едким ароматом жареного лука, который тянуло из вентиляции от соседей снизу. Этот запах лез в ноздри, мешая вдохнуть полной грудью.
Острый обломок зубочистки больно впился под кутикулу большого пальца. Я нажала сильнее, чувствуя, как пульсирует кровь под кожей. Деревянная спинка стула холодила позвоночник сквозь тонкую ткань домашней футболки.
Я смотрела на воротник Олега. У второй пуговицы торчала крошечная, едва заметная серая нитка. Она дрожала каждый раз, когда он выдыхал. Я хотела отрезать ее еще вчера вечером. Вчера вечером мы сидели на диване и выбирали на маркетплейсе новый коврик в прихожую.
«Надо не забыть забрать куртки из химчистки», — совершенно не к месту пронеслось в голове. Квитанция лежала в кармане сумки в коридоре.
Ладони онемели. Я пошевелила пальцами, но не почувствовала их. Словно руки принадлежали не мне, а кому-то другому, кто сидел здесь и смотрел на эту серую нитку.
Я медленно подвинула к себе кружку Олега. Донышко царапнуло по стеклу столешницы с противным, скрежещущим звуком, от которого сводит зубы.
— Юль, ну правда, — Олег поднял на меня глаза. — Мама дело говорит. Мы же семья. Аньке нужнее сейчас. Поживем на съеме годик-другой, пока она на ноги не встанет.
— Понятно, — сказала я.
— Вот и умница, — кивнула Тамара Николаевна. — Я знала, что ты поймешь. Собирай вещи, Юль. Завтра они переезжают, газель уже заказана.
Я посмотрела на мужа. Он отвел взгляд в сторону окна.
На следующий день я не поехала на работу. Я взяла отгул, достала из нижнего ящика комода синюю пластиковую папку со своими документами и поехала в МФЦ, а затем — к юристу.
Квартира была куплена в браке, но у меня на руках остались все выписки с банковских счетов, подтверждающие, что два с половиной миллиона поступили от продажи наследственного имущества. Эти деньги по закону не делились пополам. Оставшаяся часть квартиры, обремененная ипотекой, подлежала разделу вместе с долгом.
Я не стала устраивать скандалов. Не собирала театрально чемоданы и не бросала ключи на тумбочку. Я просто забрала свои вещи, пока Олега не было дома, и переехала к подруге. А через неделю Олегу пришло уведомление о поданном иске на раздел совместно нажитого имущества и требование о принудительной продаже квартиры для выплаты моей доли.
Аня с детьми действительно переехала. Только теперь они жили в квартире, которая находилась под арестом суда. Олегу пришлось взять еще один кредит, чтобы оплачивать адвокатов, потому что без моей зарплаты платить пятьдесят пять тысяч ипотеки и содержать сестру с двумя детьми оказалось невозможно.
Вечером я стояла на чужой кухне и бездумно вытирала чистую тарелку полотенцем. Поймала себя на том, что раскладываю приборы на двоих. Долго смотрела на лишнюю вилку, блестящую в свете лампы.
Иск о разделе подан. У Олега теперь долги и семья сестры на полном обеспечении. Больше воскресных ужинов с пирожками не будет.
