— Не жди меня сегодня, переговоры затянулись, — сказал Максим.
В трубке на заднем фоне ритмично плескалась вода и высоко, заливисто смеялась женщина. Я стояла посреди кухни и держала в руках пачку замороженных пельменей из «Пятёрочки». От плотного пластика веяло холодом, пальцы уже начало ломить, но я не разжимала хватку.
— Тут связь плохая, до завтра, — добавил он и торопливо сбросил вызов.
Короткие гудки ударили по ушам. Восемь лет я терпела эти его внезапные «командировки», ночные совещания и срочные выезды к партнёрам в выходные. Четырнадцать раз я ловила его на мелком, грязном вранье: то неуместный запах чужих сладких духов на воротнике рубашки, то странные ночные списания с банковской карты, то случайно найденный в бардачке машины чек из дорогого загородного ресторана, где мы с ним никогда не были. Два миллиона рублей — всё до копейки, что осталось от проданной бабушкиной дачи, — я перевела на его счёт в первый год нашего брака, чтобы он мог закупить оборудование и стартовать.
Я опустила глаза на пачку. Пельмени внутри глухо стукнулись друг о друга. Ледяная испарина начала покрывать прозрачный пластик, собираясь в крупные капли. Положила упаковку на столешницу. Достала свой телефон, открыла приложение банка и перевела всю свою зарплату на скрытый счёт, к которому у Максима не было доступа. Затем подошла к шкафчику в прихожей и достала папку с документами на квартиру.
Той зимой мы стояли в душном, набитом людьми коридоре поликлиники. Мне нужно было закрыть больничный, а он вызвался подвезти меня перед работой. Очередь не двигалась, работала только одна регистратура, мимо постоянно протискивались люди в тяжелых пуховиках. Максим тогда сходил к автомату на первом этаже и принёс мне бумажный стаканчик с чаем.
— Ань, ну чего ты вечно недовольная? — он протянул мне обжигающий стакан. — Я же всё в дом несу. Для вас с Димкой стараюсь, рву жилы. У тебя зарплата восемьдесят тысяч. Если бы не я, ты бы шестьдесят пять отдавала за аренду убитой однушки где-нибудь в спальном районе. А так ты ни в чём не нуждаешься. Можешь вообще уволиться.
Он искренне верил в то, что говорил. Его логика была простой и непробиваемой: он добытчик, он закрывает базовые потребности, оплачивает репетиторов сыну и покупает путевки в Турцию раз в год. А значит, имеет полное право на личное пространство, в которое мне вход воспрещён. Он считал, что поступает благородно, не замечая, как каждое его «я обеспечиваю» превращалось в поводок. Он дал деньги, значит, купил моё молчание навсегда. Я тогда взяла чай, обжигая пальцы, и ничего не ответила. Просто кивнула, глядя на облупившуюся краску на стене поликлиники.
Экран старого домашнего планшета светился в темноте кухни. Максим оставил его на диване, забыв, что на нём включена синхронизация с его основным облачным хранилищем. Я открыла галерею. Десятки фотографий загрузились полчаса назад.
Белоснежная палуба яхты. Стол, уставленный устрицами и бутылками. И она. Молодая, лет двадцати пяти, с идеальной укладкой и в платье, которое стоило больше, чем я зарабатывала за три месяца. На одном из видео Максим обнимал её за талию, пока она смеялась тем самым заливистым голосом.
Мась, а мы завтра поедем смотреть ту Ауди? — звучал её голос за кадром.
Поедем, малыш. Я же обещал, — отвечал Максим.
Я нажала на паузу. В груди не было ни крика, ни слез. Только тяжелая, давящая пустота. Может, я сама виновата? Я вечно уставшая после работы, пахну борщом и котлетами. Ношу один и тот же серый кардиган уже третий год, потому что «зачем тратить на тряпки, если мы копим на загородный дом». Я никогда не просила у него машин. Я просто была удобной функцией, бесплатным приложением к его успешной жизни.
Я встала со стула. Подошла к раковине. Взяла губку, щедро налила моющее средство и начала тереть и без того идеально чистую столешницу. Я терла её минут пятнадцать, методично, от угла до угла, пока пена не покрыла всё пространство. Затем я взяла полотенце и начала вытирать каждую баночку со специями, расставляя их строго по росту. Это не имело никакого смысла, но я не могла остановиться. Только когда на кухне не осталось ни одной пылинки, я взяла телефон и набрала номер.
— Алло, Галина Николаевна? — мой голос звучал ровно. — Извините, что поздно. Вы можете приехать к нам завтра утром? Первой электричкой. Это касается Максима.
Утром, ровно в семь тридцать, в замке щёлкнул ключ.
Лифт на нашем двенадцатом этаже гулко закрыл металлические двери, отрезая путь к отступлению. Максим вошел в квартиру. И онемел, едва переступив порог.
В прихожей, прямо на банкетке для обуви, сидела его мать. Галина Николаевна, женщина строгих правил, державшая всю семью в ежовых рукавицах, приехала полчаса назад. Она молча смотрела на сына. Я стояла рядом, прислонившись плечом к дверному косяку.
От Максима густо пахло дорогим трубочным табаком, морской солью и сладковатым, удушливым чужим парфюмом, намертво въевшимся в воротник его дорогой рубашки.
На кухне за моей спиной мерно, с легким дребезжанием гудел старый холодильник. За приоткрытым окном грохотал первый утренний трамвай, тяжело разгоняясь по металлическим рельсам.
Я неотрывно смотрела на левый ботинок Максима. На нём развязался шнурок. Длинный, плотный коричневый шнурок лежал прямо на кафельной плитке, собирая пыль. Я покупала эти шнурки в обувном на прошлой неделе.
В правой руке я сжимала тяжёлую керамическую кружку с остатками вчерашнего чая. Толстая керамика обжигающе холодила ладонь, пальцы казались деревянными, суставы побелели от напряжения.
Во рту стоял горький, неприятно вяжущий привкус остывшего дешёвого кофе, который я выпила час назад.
«Надо бы полить фикус на подоконнике, у него листья начали желтеть с краев», — пронеслась в голове совершенно неуместная, короткая мысль.
— Мама? Ты что здесь делаешь так рано? — выдавил из себя Максим, нервно дернув кадыком.
— Смотрю на сына, который променял семью на девку с яхты, — сухо, без единой эмоции произнесла Галина Николаевна. На её коленях лежали распечатки фотографий и банковских переводов за последний год. Я отдала их ей сразу, как она вошла.
— Аня, ты совсем с ума сошла? — его лицо пошло красными пятнами. — Зачем ты мать приплела? Ты рылась в моих вещах? Я ради вас вкалываю круглыми сутками, я этот уровень жизни тебе обеспечил!
— Ты обеспечил его за счёт моих двух миллионов, — спокойно ответила я. — Квартира моя. Собирай вещи. Мама приехала проконтролировать, чтобы ты не забрал лишнего.
Повисла тишина. Такая плотная, что было слышно, как тикают настенные часы в комнате. Максим переводил взгляд с меня на мать, ища поддержки, но Галина Николаевна лишь поджала губы и отвернулась к стене.
Через два часа за ним закрылась дверь. Он забрал только одежду и ноутбук. Галина Николаевна уехала ближе к обеду, так и не выпив предложенный чай. Она не осуждала меня вслух, но в её глазах читалась холодная обида за то, что я разрушила иллюзию её идеального сына.
Вечером я зашла на портал Госуслуг и заполнила заявление на развод. Кликнула кнопку отправки. Система на секунду задумалась, а потом выдала зеленую галочку. Статусы обновлялись сухо и безжалостно. Стало легче. И страшнее — одновременно. Восемь лет жизни невозможно стереть одним нажатием кнопки. Впереди предстоял долгий, выматывающий раздел совместного бизнеса, суды за те самые вложенные миллионы и тяжелые разговоры с сыном.
Я зашла на кухню, чтобы вымыть посуду. Открыла навесной шкафчик над раковиной.
Его любимая синяя кружка с отбитой ручкой так и стоит на средней полке. Я каждый раз её вижу, когда тянусь за чаем. Пить из неё я физически не могу. Выбросить в мусорное ведро — тоже.
Заявление принято. Развод оформят через месяц. Больше бессонных ночей и ожидания шагов на лестничной клетке не будет.
