В прихожей пахло чужим парфюмом, терпким и сладковатым, а на крючке, поверх моего осеннего пальто, висела серая ветровка. Я опустил тяжелую дорожную сумку на пол. Спортивная ткань глухо шурхнула по керамограниту. Восемь лет я мотался по северным вахтам, чтобы этот керамогранит здесь лежал. Восемь лет, месяц через месяц, вгрызаясь в мерзлую землю Ямала.
Из кухни доносился смех. Юлин смех, чуть приглушенный, расслабленный, за которым последовал звон бокалов. Я приехал на три дня раньше. На буровой произошла авария на подстанции, смену свернули, и я гнал на попутках до аэропорта, чтобы успеть на ночной рейс, предвкушая, как тихо открою дверь своим ключом. Май выдался теплым, в Москве вовсю цвели деревья, и мне хотелось просто обнять жену, зарыться лицом в ее волосы и проспать сутки.
Я посмотрел на пол. Возле Юлиных бежевых туфель стояли синие кроссовки. Сорок третий размер, судя по длине колодки. Я ношу сорок второй.
В квартире было тепло, но пальцы почему-то заледенели. Я аккуратно, стараясь не звенеть металлом, положил связку своих ключей на стеклянную полку у зеркала. Они легли с тихим стуком. Я прошел по коридору, стараясь ступать бесшумно.
До того как я устроился на север, мы жили в старой хрущевке на окраине. Там не было лифта, по стенам ползла сырость, а на кухне едва помещались двое. Я тогда работал инженером в проектном бюро за семьдесят тысяч, Юля получала сорок в отделе кадров.
Помню тот вечер прошлой осенью, когда я приехал на побывку. Мы сидели уже в этой новой, просторной квартире на десятом этаже. Юля лепила котлеты. Фарш шкварчал на индукционной плите. Она тогда вытерла руки полотенцем, подошла ко мне, обняла за шею и сказала фразу, которую я часто крутил в голове во время полярных ночей.
— Я просто забыла, как звучит твой голос без помех связи, Миш, — она прижалась щекой к моему плечу. — Я понимаю, что ты стараешься для нас. Но я живая женщина. Мне нужен муж дома, а не эсэмэска с балансом пополнения карты. Давай ты бросишь это всё?
Она говорила это мягко, по-человечески. Без упреков. И я почти сдался тогда. Но потом вспомнил, как она плакала в той хрущевке, когда не могла купить путевку на море, как у подруг. Вспомнил своего отца, который всю жизнь проработал на заводе, пил дешевое пиво на кухне и оправдывал свою нищету честностью. Я панически, до тошноты боялся стать таким же неудачником в глазах своей женщины. Боялся признать, что можно быть рядом, но без денег.
Я вложил четыре миллиона только в этот ремонт. Кухня с островом, итальянская сантехника, панорамные окна. Четырнадцать праздников — Новые года, ее дни рождения, наши годовщины — я встретил в бытовке, глядя в промерзшее окно на метель, пока она отмечала их здесь, в тепле. Я переводил ей по двести тысяч в месяц, оплачивал аренду помещения под ее студию маникюра, закрывал кредитки, которые она опустошала на одежду и косметологов. Я думал, что строю крепость.
Я шагнул в арку кухни.
За кухонным островом, на высоком барном стуле, сидел Антон. Сосед из сорок четвертой квартиры. Он был в одной футболке, нога закинута на ногу. В руке он держал мою синюю кружку с отколотым краем. Юля стояла к нему вплотную, в шелковом домашнем халате, и нарезала сыр.
— Ну а он что? — спрашивал Антон, отпивая из моей кружки.
— А что он, — Юля махнула ножом в сторону окна. — У него там вечная мерзлота. Приедет, поспит неделю, телевизор посмотрит и опять в свои снега. Как квартирант.
Антон усмехнулся и потянулся свободной рукой к поясу ее халата.
— Приятного аппетита, — сказал я громко.
Юля вздрогнула так сильно, что нож выскользнул из ее пальцев и со звоном ударился о каменную столешницу. Антон поперхнулся, закашлялся, пытаясь поставить кружку, промахнулся мимо подставки, и темная жидкость плеснула на стол.
— Миша? — Юля отшатнулась от стола. Лицо ее мгновенно пошло красными пятнами. Она инстинктивно запахнула халат плотнее, стягивая края на груди до побеления костяшек.
— Я, — ответил я, делая шаг внутрь. — Авария на подстанции. Рейс перенесли.
— Здорова, сосед, — Антон попытался выдавить улыбку, медленно сползая с барного стула. Он попятился к коридору, явно прикидывая расстояние до своей ветровки.
— Сидеть, — рявкнул я. Голос прозвучал чужим, хриплым. Антон замер, вжавшись поясницей в холодильник.
Юля тяжело задышала. Ее глаза бегали от меня к Антону и обратно.
— Миша, послушай. Ты не так все понял. Мы просто сидели…
— В моем халате? С моей кружкой? — я подошел к столешнице. На ней стояла бутылка вина. Два бокала.
Я взял губку для посуды, лежавшую у раковины. Желтую, чуть влажную. Пальцы сами сжали ее с такой силой, что из пор выступила вода и потекла по запястью.
— Ты сам виноват! — вдруг выкрикнула Юля. Страх в ее глазах мгновенно сменился агрессией — лучшей защитой. — Тебя никогда нет дома! Восемь лет, Миша! Я живу одна! Я замужем за банкоматом! Когда у нас трубу прорвало, кто прибежал? Антон! Когда я с температурой под сорок лежала в феврале, кто мне лекарства носил из «Магнита»? Антон! А ты только деньги слал! Ты думаешь, бабками можно откупиться от семьи?
Я стоял и смотрел на нее, продолжая выдавливать воду из пустой губки. Внутри шевельнулся липкий, тяжелый червь сомнения. А может, она права? Может, я сам запер ее в этой золотой клетке, завалил купюрами и оставил гнить от одиночества? Я ведь действительно почти не видел, как она живет. Не знал, какие сериалы она сейчас смотрит. Не знал, что ей носят лекарства чужие мужики. Я подошел к плите и машинально нажал кнопку выключения под чайником, который даже не был включен.
— Я просил тебя переехать со мной в Сургут, — тихо сказал я, глядя на темную стеклокерамику плиты. — Три раза просил. Там есть нормальное жилье для семейных.
— В эту дыру? — истерично усмехнулась она. — Чтобы я там свои лучшие годы оставила?
— Зато со мной.
— Да не нужен мне Сургут! Мне нормальная жизнь нужна была! — она сорвалась на крик.
Я обернулся к Антону.
— Давно вы?
Антон отвел глаза, разглядывая плинтус.
— С прошлой осени, — выдавил он.
Год. Они спали на моей кровати целый год, пока я оплачивал этот банкет.
В кухне повисла тяжелая, густая тишина, сквозь которую начали проступать детали. Мой мозг, спасаясь от перегрузки, словно сузил фокус до микроскопических мелочей, выхватывая их одну за другой.
В воздухе отчетливо пахло сладким, приторным вейпом Антона со вкусом дыни. Этот запах смешивался с Юлиным ванильным парфюмом, оседая на языке тошнотворным химическим привкусом. Я сглотнул, но вкус дыни никуда не исчез.
За спиной Антона монотонно и низко гудел компрессор большого двухдверного холодильника. Этот гул вибрировал в полу, отдавался в моих ботинках. С улицы, сквозь приоткрытую створку окна, донесся железный лязг проезжающего трамвая на повороте.
Я провел ладонью по кухонному острову. Камень был неестественно холодным. Триста тысяч рублей за этот кусок холодного гранита. Под пальцами ощущалась микроскопическая шероховатость на стыке плит, которую монтажники так и не смогли отшлифовать до конца.
Мой взгляд упал на ноги соседа. Антон стоял в одних носках. Левый носок был вывернут наизнанку. Вдоль стопы тянулся грубый серый шов, торчали мелкие катышки ниток. Я смотрел на этот шов и думал: как взрослый, сорокалетний мужик мог в спешке надеть носок наизнанку и даже не заметить этого?
В голове внезапно всплыла абсолютно посторонняя мысль: «Надо не забыть переобуть ‘Киа’ на летнюю резину, уже май, шипы сотрутся». Я чуть не усмехнулся вслух. Какая резина. Какая ‘Киа’.
Я сжал руки в кулаки. Пальцы онемели, словно я все еще тащил свою тяжелую сумку по лестнице. В подушечках кололо от прилившей крови.
— Одевайся и пошел вон, — сказал я, глядя точно на серый шов на носке Антона.
Сосед не заставил повторять дважды. Он боком протиснулся мимо меня в коридор. Через десять секунд хлопнула входная дверь. Синие кроссовки исчезли. Ветровка тоже.
Юля стояла, обхватив себя руками за плечи.
— Миша, нам надо поговорить. Мы пойдем к семейному психологу. Я всё объясню.
— Не надо, — я прошел мимо нее в спальню.
Я открыл шкаф-купе, сдвинул тяжелую зеркальную дверцу. За стопками постельного белья был вмонтирован небольшой сейф. Я набрал код. Внутри лежали три миллиона рублей наличными — наши сбережения на постройку загородного дома, которые я привозил частями последние два года.
Я достал пачки пятитысячных купюр и начал складывать их в свою дорожную сумку, прямо поверх грязной рабочей формы.
— Что ты делаешь? — Юля бросилась ко мне, пытаясь схватить за руку. — Это наши общие деньги! Мы копили на дом!
— Это мои отмороженные почки, — спокойно ответил я, застегивая молнию на сумке. — А дом тебе построит Антон.
Я вышел в прихожую. Юля бежала следом, ее халат распахнулся, по щекам текли черные ручьи размазанной туши.
Она кричала про суд, про половину имущества, про то, что я не имею права оставлять ее ни с чем. Я молча достал из кармана телефон. Открыл банковское приложение. Пять свайпов. Я отменил все автоплатежи на аренду ее маникюрного салона. Я заблокировал свою кредитную карту, привязанную к ее Apple Pay, на которой висел долг в сто тысяч за ее весенний гардероб. Кредитка была оформлена на нее, я просто был поручителем и плательщиком. Больше не буду.
На тумбочке лежали ключи от белоснежной «Киа», которую я подарил ей на тридцатипятилетие. Я взял брелок, нажал на кнопку. С улицы донесся короткий писк сигнализации. Машина закрылась. Я сунул ключи в карман куртки.
— Машину не трогай! Это подарок! — взвизгнула Юля.
— Подарок на парковке. Ключи я забираю, — я перекинул ремень сумки через плечо.
Я вышел из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь. Не хлопая. Спустился по лестнице, игнорируя лифт. Выйдя из подъезда, я остановился у решетки ливневой канализации. Достал из кармана ключи от «Киа», повертел их в пальцах, чувствуя холодный пластик, и разжал ладонь. Связка с тихим бульканьем исчезла в темной воде под решеткой. Машина стояла в десяти метрах. Юля не сможет ее даже открыть, не то что продать. Ей придется самой платить за салон, самой гасить кредитки и самой покупать себе сыр к вину.
Я дошел до проспекта и сел в пустой вечерний автобус. По привычке открыл приложение банка, чтобы проверить баланс на ее карте. Долго смотрел на историю переводов. Бесконечные строки списаний: «Перевод Юлии», «Оплата аренды», «Пополнение». Нажал на настройки. Удалил шаблон.
Восемь лет вахт. Чужие кроссовки в прихожей. Больше мерзнуть на буровых не придется.
