Утром я собирала чемоданы.
Не торопилась. Аккуратно складывала свитера, проверяла документы, считала конверт с деньгами, который откладывала три года по пятьсот рублей в месяц. Максим ещё спал. За стеной было тихо.
Я занималась этим всё утро. И думала о том, что делала это же самое десять лет назад — мысленно. Каждый раз после. Складывала, перекладывала, уходила — в голове. А потом вставала и шла варить кашу.
Теперь я варила кашу в последний раз.
Овсянку. Детям она никогда особо не нравилась, но я всегда добавляла мёд и тёртое яблоко, и они ели. Митя — ему двадцать один — съедал всё и не жаловался. Настя — восемнадцать — иногда отодвигала тарелку. Сегодня оба пришли на кухню раньше обычного.
Митя сел. Посмотрел на два чемодана у двери.
Настя налила себе чай. Тоже посмотрела. Ничего не сказала.
Мы позавтракали молча. Втроём. Как будто так и надо.
Максим так и не встал.
Я помыла тарелки, сняла фартук, повесила на крючок. Митя уже нёс чемодан к выходу. Настя взяла второй, поменьше. Они не спрашивали куда мы едем. Они уже знали — я сняла квартиру в апреле, оформила на Настю.
Я думала, что всё это время я берегла их от правды.
Оказалось — они берегли меня.
Мы жили в Орехово-Зуево, в двушке на пятом этаже — без лифта, как и везде в нашем доме.
Максим работал в строительстве, прорабом. Приходил поздно, иногда выпивший, иногда нет. В первые годы я не могла понять закономерность — от чего зависит, каким он придёт. Потом поняла: ни от чего. Просто так.
Первый раз — в девятом году. Настя тогда только родилась, Мите было три. Я не поехала с ним к его матери на день рождения — Настя болела, температура. Он вернулся злой. Я что-то сказала не то. Что именно — не помню.
Потом это стало реже, потом снова чаще. Я считала. Вела в голове какой-то счёт, который не имел смысла, но я вела. Три месяца тихо — значит, можно выдохнуть. Семь недель нормально — может, всё. Может, прошло.
Не проходило.
Я оставалась потому что Митя ещё маленький. Потому что Настя только пошла в школу. Потому что Настя сдаёт ЕГЭ. Потому что Митя поступил, важный год. Я ждала, пока кончится очередной важный год. Их было десять.
Дети ни разу не видели. Я была в этом уверена.
Я думала — я успеваю. Прихожу в себя раньше, чем они встают. Синяков почти не было, только раз на запястье — сказала, что упала. Голос — выравнивала. Я умела это делать.
В машине Настя включила навигатор.
Митя вёл — он уже год как с правами. Я сидела сзади с сумкой на коленях. Смотрела в окно. Орехово уплывало назад — серые пятиэтажки, магазин «Пятёрочка» у поворота, детская площадка, где они качались когда-то маленькие.
— Мам, — сказал Митя. Не вопрос. Просто так.
— Да.
— Ничего. Просто.
Настя повернулась ко мне с переднего сиденья:
— Ты поела сегодня нормально?
— Кашу.
— Хорошо.
Она снова отвернулась. Навигатор говорил что-то про перестройку. За окном пошёл дождь — мелкий, весенний.
Я смотрела на затылок Мити. Он вёл аккуратно, чуть сгорбившись, как всегда. Вырос — а всё равно сутулится. Я думала: надо было давно сказать ему про осанку. Думаю об этом сейчас, в машине с двумя чемоданами.
— Вы знали? — спросила я.
Митя не ответил сразу. Переключил передачу.
— Давно, — сказал он.
— Давно — это когда?
— Мне лет двенадцать было, наверное. Настя — девять.
Я не могла говорить. Смотрела на дорогу поверх его плеча. Мокрый асфальт. Дворники ходили туда-сюда.
— Мы не говорили тебе, — сказала Настя. — Думали, ты и так знаешь, что мы знаем.
— Зачем вы молчали?
Она помолчала.
— Ты молчала. Мы не хотели тебя давить.
Митя добавил тихо, не оборачиваясь:
— Ждали, когда ты сама.
Я закрыла глаза. Руки на сумке. Дождь по стеклу.
Девять лет. Настя знала с девяти лет. Она шла в школу, делала уроки, поступила в колледж, красила волосы, смеялась — и знала. Молчала. Ждала.
— Вам было плохо? — спросила я.
— Нам было страшно за тебя, — ответила она просто.
Больше я ничего не спросила.
Новая квартира была на третьем этаже, в Железнодорожном. Две комнаты — маленькая и ещё меньше. Окна во двор. Пахло свежей краской и чужими людьми — тем особым запахом пустого жилья, который ни с чем не перепутаешь.
Митя поставил чемодан у стены. Огляделся.
— Нормально, — сказал он.
Настя уже открывала коробку с посудой — я привезла заранее, в апреле, когда оформляла. Тарелки, два стакана, чайник. Кружки стояли в ряд на подоконнике.
Я смотрела на эти кружки. Три штуки. Мои и их. Я покупала нас троих.
Телефон завибрировал у Мити в кармане. Он посмотрел на экран. Не поднял. Снова завибрировал.
— Папа, — сказал Митя.
Я кивнула. Пошла к окну. Смотрела во двор — там мальчик катался на самокате по кругу. Снова и снова. Один.
Митя вышел в коридор. Говорил тихо, я не слышала слов — только интонацию. Ровную. Короткую. Потом вернулся.
Сел на подоконник рядом с кружками. Положил телефон экраном вниз на колени.
— Он просил уговорить тебя вернуться, — сказал Митя.
— Я знаю.
— Сказал: скажи маме, что скучаешь.
Я молчала. За окном мальчик со самокатом остановился, поднял голову — на что-то смотрел. Потом снова поехал.
— Я записал, — сказал Митя.
Он протянул мне телефон. Просто положил на стол — не в руки, рядом. Дал время.
Я взяла телефон. Нажала play. Голос Максима — знакомый, спокойный, деловой. Тот самый голос, которым он умел говорить когда хотел казаться нормальным:
— Ну скажи ей. Скажи что скучаешь. Ей же важно это слышать. Она мать, она вернётся.
Двадцать секунд. Всё.
Я выключила. Положила телефон обратно.
Настя стояла в дверях — не знаю, сколько. Смотрела на меня.
— Мам, — сказала она. — Ты не обязана ничего делать с этим. Просто чтобы ты знала — мы с тобой.
Митя кивнул. Молча.
Я посмотрела на них обоих. На сына с телефоном на коленях. На дочь в дверях.
Они ждали меня десять лет. Не говорили. Не давили. Просто были рядом и ждали.
Ком стоял в горле. Я не плакала — просто не могла.
Вечером Митя собрал кровать — разборную, которую я привезла заранее. Настя постелила постельное, своё из дома — розовое, в цветочек, которое взяла без спроса. Я не сказала ничего.
Мы ели пиццу прямо на полу — заказали через приложение. Коробка в центре, три тарелки. Было тесно и немного смешно.
— Ты боялась? — спросила Настя.
— Да.
— Чего?
— Что вам будет хуже.
Она помолчала. Взяла ещё кусок.
— Нам было хуже, пока мы там были, — сказала она просто. Без упрёка. Как факт.
Я не ответила. Смотрела на коробку с пиццей. На три тарелки.
Ночью я лежала и слушала — тишину. Чужую, непривычную, незнакомую. В стене что-то изредка потрескивало. Машины внизу. Дождь уже кончился.
Никто не придёт.
Я лежала и думала об этом — никто не придёт, никто не откроет дверь, никто не скажет ни слова с той интонацией — и это было так странно, что я не знала, как это назвать. Не радость. Не облегчение. Просто — тишина. Моя.
Запись я отнесла в участок через две недели. Митя пошёл со мной. Настя ждала у входа.
Что будет дальше — не знаю. Может, ничего. Может, что-то.
Но той ночью я первый раз за десять лет спала до утра.
Она ждала десять лет ради детей. А они всё это время ждали вместе с ней. Правильно ли она сделала, что терпела так долго? Или это было лишним — и для неё, и для них?
