Она вернулась в половину десятого. Румяная. Разгорячённая.
Сказала: отличная пробежка, семь километров.
Я кивнул. Налил ей чай. Поставил на стол.
Она пила и рассказывала про парк — как хорошо там сейчас, прохладно,
народу мало. Я слушал и думал: семь километров — это час ходу быстрым шагом.
Её не было два с половиной часа.
Я ничего не сказал. Не тогда.
Это началось в марте. Сначала два раза в неделю. Потом четыре.
Потом почти каждый вечер. Бегаю, мне нравится, похудею наконец.
Я не возражал. Радовался даже — пусть двигается, пусть занимается собой.
Полгода. Сто восемьдесят вечеров без неё.
Я сидел дома. Смотрел новости. Разогревал ужин. Ждал.
Всё это время я ждал и не понимал чего.
Нет. Понимал. Просто не хотел формулировать.
Есть такое умение — не думать о том, о чём думаешь постоянно.
Я им владел в совершенстве. Двадцать лет практики — никуда не денешься.
В октябре она попросила новые кроссовки. Я купил. Хорошие, дорогие.
Она примерила, обняла меня, поцеловала в щёку.
Я запомнил этот поцелуй. Потом долго думал о нём.
Пятница. Половина восьмого вечера. Она натягивала леггинсы в прихожей.
— Не жди меня, поешь без меня, — сказала она. — Я долго.
Я посмотрел на её спину. Потом на свои кроссовки у двери.
И сделал то, чего не делал никогда за двадцать лет.
Подождал пять минут. Оделся. Вышел следом.
Осень в этом году затянулась. Тепло держалось до ноября — странное, неправильное тепло,
от которого было не по себе.
Она шла быстро. Я знал её походку наизусть — чуть вперёд левым плечом,
голова слегка опущена. Держал дистанцию метров тридцать.
Чуть больше — потеряю из виду. Чуть меньше — заметит.
Фонари на Садовой уже горели. Листья под ногами.
Мокрые, тёмные, прибитые к асфальту.
Она свернула в сторону парка. Я выдохнул.
Вот видишь. Парк. Пробежка. Ты параноик.
Я уже почти развернулся.
Но у входа в парк она замедлилась. Достала телефон.
Написала что-то. Убрала.
И пошла дальше — мимо парка.
Не в парк. Мимо.
Я остановился на секунду. Потом пошёл дальше.
Улица становилась тише. Меньше людей.
Пятиэтажки по обеим сторонам, машины во дворах, где-то лаяла собака.
Я шёл и смотрел на её спину.
Двадцать лет. Дочь в Питере. Ипотека закрыта три года назад.
Всё это у меня в голове — пока я иду за женой по чужой улице в темноте.
Она не оглядывалась.
Дом был обычным. Девятиэтажка, кирпич, козырёк над подъездом.
Таких по всему городу тысячи.
Она остановилась у домофона.
Я встал за углом. Смотрел из-за припаркованной машины.
Она не звонила. Не набирала номер квартиры.
Просто ввела код. Четыре цифры — быстро, уверенно, не глядя на кнопки.
Код наизусть.
Дверь щёлкнула. Она вошла. Дверь закрылась за ней.
Я стоял на улице и смотрел на тёмный подъезд.
Над третьим этажом зажёгся свет в окне. Потом штора задёрнулась.
Я не знал сколько простоял так. Пять минут. Может, двадцать.
Мимо прошла женщина с собакой. Посмотрела на меня.
Я сделал вид, что пишу в телефоне.
Потом убрал телефон. Повернулся. Пошёл домой.
Всю дорогу я думал об одном: код наизусть.
Не звонок. Не «открой, я пришла». Просто — набрала. И вошла.
Значит, бывала. Часто. Достаточно часто, чтобы выучить четыре цифры.
Я шёл по тем же мокрым листьям.
Фонари горели так же. Улица была та же самая.
А я — уже другой.
Было ли что-то, что я пропустил? Наверное, было.
Теперь, идя обратно, я перебирал последние месяцы.
Апрель — она стала позже ложиться. Потом: телефон всегда лицом вниз.
Потом: не буди меня по утрам, я устаю.
Я не будил. Я вообще старался не мешать.
Думал: человек нашёл своё — дай ему побыть в этом.
Думал: хорошо, что ей хорошо.
— Ты такой спокойный, — говорила она мне иногда.
— Тебя ничего не задевает.
Я принимал это как комплимент.
Может, зря.
Может, надо было задеваться. Спрашивать. Скандалить.
Может, тогда она бы осталась здесь — рядом, а не там, за той дверью с кодом.
Но я думал об этом и понимал: нет. Дело не в скандалах.
Когда человек уже набирает чужой домофон наизусть —
скандалы тут ни при чём.
Я зашёл в наш подъезд. Поднялся на лифте.
Открыл дверь своим ключом.
На кухне горел свет — я забыл выключить.
На столе стояла её кружка. Недопитый чай.
Я поставил чайник. Сел.
Ждать было больше некого.
Она пришла в половину одиннадцатого.
Я сидел на кухне. Чайник давно остыл. Я его не заметил.
Звук ключей в замке. Шорох куртки. Шаги в прихожей.
— Ты не спишь? — она заглянула в кухню. Удивилась чуть-чуть.
— Не сплю, — сказал я.
Она прошла к раковине. Налила воды. Пила стоя, спиной ко мне.
Волосы влажные у висков. Но не от бега.
Я смотрел на её затылок и думал о той задёрнутой шторе.
— Хорошо пробежалась, — сказала она, не оборачиваясь.
— Да? — сказал я.
Молчание. Она поставила стакан.
— Ты чего-то хочешь спросить?
Я посмотрел на её руки. Она держалась за край раковины.
Точно так же, как я держался за угол той чужой машины.
— Дима.
— Я видел тебя, — сказал я.
Она не обернулась. Стояла и молчала.
За окном гудел какой-то автобус. Последний рейс, наверное.
На холодильнике была фотография — мы с дочерью на даче, лет семь назад.
Катя смеётся, я держу её за руку, Света смотрит куда-то в сторону.
Я сто раз смотрел на эту фотографию. Только сейчас заметил — куда она смотрит.
— Это не то, что ты думаешь, — наконец сказала она.
Тихо. Без агрессии. Почти устало.
— Код наизусть, — сказал я. — Ты набрала код наизусть.
Она обернулась. Посмотрела на меня.
Глаза были сухими. Это меня почему-то задело больше всего.
— Дима…
— Не надо, — сказал я. — Не надо ничего объяснять.
Я встал. Вылил холодный чай в раковину. Поставил кружку.
Кружка была её — с надписью #1 Runner. Я купил ей в июне, в подарок.
Смешно теперь.
Я прошёл мимо неё в коридор.
— Куда ты? — спросила она.
— Спать, — сказал я.
— Мы же должны поговорить.
Я остановился у двери в спальню.
— Должны, — согласился я. — Но не сегодня.
Закрыл дверь. Лёг не раздеваясь. Смотрел в потолок.
Артём, сорок четыре года. Я даже не знал его фамилии.
За стеной было тихо. Потом — звук её шагов. Она ушла в гостиную.
Легла там, наверное. Или сидела.
Я не выходил. Я лежал и думал о том, что завтра надо позвонить Кате.
Не рассказывать — просто услышать её голос.
Больше я ни о чём не мог думать.
Утром она готовила завтрак.
Я вышел из спальни в половину восьмого. Она стояла у плиты.
Яичница. Тост. Кофе.
Всё как всегда. Двадцать лет — всё как всегда.
Я сел за стол. Она поставила передо мной тарелку.
Наши руки не встретились.
— Дима, нам надо поговорить, — сказала она.
— Знаю, — сказал я.
— Я не знаю, как это объяснить…
— Не объясняй.
Она замолчала. Стояла у окна. За окном была обычная суббота —
дворник, чьи-то дети, чья-то машина с включёнными фарами.
— Это давно, — сказала она. — Больше года.
Я не ответил. Ел яичницу.
Она была пересолена. Я не сказал.
— Дима.
— Я слышу тебя, — сказал я.
Я слышал каждое слово. Просто они уже не меняли ничего.
Я доел. Поставил тарелку в мойку. Взял куртку.
— Ты куда?
— Прогуляюсь.
Я вышел и долго шёл без направления. Мимо того же парка, мимо тех же фонарей.
Остановился на лавочке у пруда. Сидел. Кормить уток было нечем.
Позвонил Кате. Она сняла трубку быстро — наверное, ещё не занята была.
— Пап? Всё нормально?
— Да, — сказал я. — Просто так позвонил.
Помолчали. Она спросила про работу. Я спросил про её. Она рассказала что-то про коллег.
Я слушал и думал: хорошо, что она уехала. Хорошо, что не видит всего этого.
— Пап, ты точно нормально?
— Нормально, Кать.
Я не умею врать дочери. Но она поверила. Или сделала вид.
Потом я долго сидел на лавочке. Куртку продувало насквозь.
Ноябрь всё-таки брал своё.
Я думал: что теперь?
Квартира наша. Общая. Куда она уйдёт — к нему, наверное.
Или я уйду — к кому? Некуда.
Двадцать лет. И некуда.
Я сидел и понимал: нет правильного ответа на этот вопрос.
Есть просто то, что есть. Было. И теперь — уже нет.
Встал. Застегнул куртку.
Пошёл домой. Не потому что хотел — просто идти больше было некуда.
Домой — это пока ещё туда, где она.
Пока.
Как вы думаете — он правильно сделал, что промолчал в ту ночь?
Или надо было сразу — всё и напрямую?
