Стол был моим десять лет.
Не в смысле — я к нему привык. В смысле — я его купил. Сам. В две тысячи четырнадцатом, когда компания ещё сидела в двух комнатах на Нагатинской, и денег на мебель не хватало. Я поехал в ИКЕА, взял широкий угловой, привёз на своей машине. Потом собирал три часа с Лёшей Громовым, матерясь на инструкцию.
Лёша давно ушёл. Компания выросла. Стол остался.
А в марте за него сел Ян.
Ему было двадцать девять. Племянник нового директора. Марат Рашидович пришёл в январе — тихо, с хорошим костюмом и московской пропиской — и уже к февралю что-то поменялось в воздухе. Не резко. Просто сначала меня перестали звать на часть совещаний. Потом появился Ян — «на стажировку». Потом стажировка как-то незаметно стала должностью.
Моей должностью.
Я мог уйти. Headhunter мне писал тогда раз в две недели — предложения были. Одно даже лучше по деньгам. Я открывал письма, читал, закрывал.
Говорил себе: надо посмотреть. Потерплю месяц.
Прошёл не месяц. Прошло полтора года.
Но тогда, в марте, я ещё не знал, чем это кончится. Я просто пришёл утром, увидел Яна за своим столом — он разворачивал ноутбук, не поднимая глаз, — и сел на свободное место у окна. Молча. Без объяснений.
Никто ничего не сказал. Я тоже.
Первые недели я наблюдал.
Ян приходил в десять. Иногда в половину одиннадцатого. Садился, открывал ноутбук, смотрел в экран с видом человека, который очень занят. Что именно он делал — я не понимал. Отчёты не сдавал. На планёрках молчал. Когда его спрашивали — смотрел в телефон и говорил: «Уточню».
Меня это бесило. Не потому что он был бездельником. А потому что я знал: его не уволят.
В апреле случился первый квартальный отчёт. Ян должен был его делать — это было его прямой обязанностью. В четверг вечером он подошёл ко мне:
— Гриша, ты не поможешь? Я не очень понимаю формат.
Я мог сказать «нет». Это было бы честно. И глупо.
Я объяснил. Потратил два часа. Он кивал, записывал что-то в телефон. Отчёт сдал с опозданием на день, но Марат Рашидович не сделал ему замечания. Мне сделали — за то что не проконтролировал процесс.
За то, что не проконтролировал. Человека, которому отдали мою должность.
Я зашёл в туалет, постоял у раковины, посмотрел на себя в зеркало. Потом вернулся на место. Открыл таблицу с показателями за квартал. Стал работать.
В мае у нас появился новый клиент — крупный, с бюджетом. Марат Рашидович решил, что презентацию будет делать Ян.
Я не возражал.
Я помог с материалами. Не потому что меня попросили. Потому что клиент был настоящим, и я не хотел, чтобы из-за чужой некомпетентности компания его потеряла. Это моя компания тоже — десять лет, как ни крути.
Презентацию Ян сделал сам. Я не смотрел.
На совещании сидело человек двенадцать. Клиент прислал двух своих менеджеров — серьёзные люди, в хороших часах, с блокнотами. Ян начал. Первые пять минут — нормально. Потом пошли цифры.
— Вот здесь у нас прирост за первый квартал, — сказал он, ткнув в слайд. — Двадцать три процента.
Один из менеджеров клиента поднял голову:
— Это относительно какого периода?
Ян посмотрел на слайд. Потом на меня. Потом снова на слайд.
— Относительно… предыдущего квартала.
— Но на графике стоит год к году.
Пауза. В переговорной было тихо. Кто-то кашлянул.
Я смотрел в стол. На скатерти было маленькое пятно от кофе — давнее, не отстиралось до конца. Я смотрел на него и думал о том, что эту скатерть мы купили в две тысячи семнадцатом, на корпоратив. Её тогда хотели выбросить после праздника, но я сказал — оставьте, хорошая ткань.
— Гриша, — сказал Марат Рашидович спокойно. Совсем спокойно, как будто ничего не происходило. — Объясни, пожалуйста. Он разберётся.
Третий раз за месяц.
Я поднял голову. Посмотрел на директора. Потом на клиентских менеджеров — они ждали. Потом на Яна — он смотрел в ноутбук.
— Здесь сравнение год к году, — сказал я. — Если смотреть квартал к кварталу, прирост восемь процентов. Это тоже хорошо — рынок в целом упал на три.
Менеджер кивнул. Записал.
Совещание продолжилось.
После, когда все вышли, я задержался — будто бы за забытой ручкой. Марат Рашидович уходил последним. У двери он остановился, посмотрел на меня:
— Хорошо сориентировался.
— Спасибо.
Он вышел. Я остался один в переговорной.
Может, я сам виноват в том, что происходит. Я никогда не умел говорить о деньгах — о том, что хочу больше, что готов больше. Просто работал. Думал — заметят. В сорок восемь лет я всё ещё думал, что если хорошо делаешь — тебя заметят. Смешно.
Ян уже ушёл. Его стул был отодвинут, ноутбук закрыт, стакан с недопитым кофе стоял на краю стола.
Я убрал стакан в мойку. Привычка.
Марата Рашидовича убрали в октябре.
Не громко. Без скандала. Просто в пятницу вечером пришло письмо от акционеров — собрание в понедельник. В понедельник Марат Рашидович не пришёл. Вместо него пришёл Дмитрий Евгеньевич — из совета директоров, которого я видел раза три за десять лет.
Он зашёл в наш отдел без предупреждения. Огляделся.
— Григорий? — спросил, найдя меня взглядом.
— Да.
— Зайди ко мне.
Я шёл по коридору и думал о странном. О том, что надо поменять лампочку в туалете на третьем этаже — она мигает уже две недели. Что Лёша Громов, с которым я собирал тот стол, сейчас работает в Питере, и я давно не писал ему. Что на улице уже темнеет в шесть, и домой теперь еду в темноте.
В кабинете пахло чужим — новым воздухом, другим одеколоном. Дмитрий Евгеньевич сидел за столом, который раньше был маратовским.
— Садись. — Он открыл папку, не глядя на меня. — Значит, ты здесь десять лет.
— Десять лет и четыре месяца.
Он поднял глаза.
— Ян уходит, — сказал он просто. — Сегодня последний день. Ты это понимаешь, наверное.
Я понимал.
— Мне нужен человек, который знает, как всё устроено. По-настоящему знает.
За окном ехала машина. Потом другая. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда соседнего здания. Обычный октябрьский день, четыре часа дня.
Я держал руки на коленях. Левая рука была холодная — я только что открывал окно, проветривал. Правая — тёплая. Я почему-то обратил на это внимание.
— Я знаю, — сказал я.
— Тогда давай говорить о деталях.
Мы говорили сорок минут.
Когда я вышел, в коридоре никого не было. Ян уже ушёл — я не видел, как. Просто его стол был пустой. Ноутбук забрал, мышку забрал, фотографию какую-то, которая стояла сбоку.
Стол стоял как стол. Угловой, широкий, с царапиной на левом углу — это я его задел однажды тележкой с бумагой.
Я подошёл. Положил руку на столешницу.
Дерево было прохладным.
На следующее утро я пришёл в восемь.
Сел за стол. Свой. Открыл ноутбук. Написал Лёше в Питер — коротко: «Привет. Всё нормально. Ты как?» Он ответил через полчаса. Оказалось, тоже нормально.
Потом я открыл таблицу с показателями отдела. Посмотрел на октябрь. Посмотрел на год.
Мы выросли. Даже в те месяцы, когда я сидел у окна и объяснял Яну в третий раз. Даже тогда.
Не знаю, правильно ли я поступил, что остался. Иногда думаю — нет. Что надо было уйти с достоинством, сразу, в марте. Что семь месяцев чужой некомпетентности — слишком высокая цена за то, что в итоге и так должно было случиться.
Но я остался. И теперь знаю всё, что здесь происходит. Каждую цифру, каждого клиента, каждый договор. Дмитрий Евгеньевич это понял за сорок минут разговора. Марат Рашидович — так и не понял за год.
В обед я пошёл в столовую на первом этаже. Взял борщ. Сел у окна.
Рядом сели двое из соседнего отдела — говорили о чём-то своём, не замечая меня.
Я ел борщ и смотрел в окно.
Впервые за полтора года мне не хотелось никуда уходить.
Правильно ли он поступил, что остался и дождался — или надо было уйти сразу?
