Мама умерла в понедельник, в шесть утра.
Я сидела рядом. Держала её руку — сухую, лёгкую, уже почти невесомую. Медсестра вышла. Я осталась одна. За окном было ещё темно, только фонарь во дворе больницы качался на ветру.
Я думала о том, что надо позвонить Виктору. Брату. Которого не видела восемь лет.
Номер у меня был. Я его не удаляла — не знаю зачем. Может, на такой вот случай.
Набрала. Трубку взял с третьего звонка. Сонный. Я сказала: мама умерла. Он помолчал секунду и сказал: хорошо, приеду.
Хорошо.
Я потом ещё долго думала об этом слове. Что он имел в виду? Что хорошо — приедет? Что хорошо — наконец-то? Что хорошо — понял?
Или он просто ничего не имел в виду. Просто слово.
Виктор приехал на третий день. Похудевший, с сединой, в хорошем пальто. Я не видела его с тех пор, как он уехал в Краснодар к какой-то женщине и пропал. Мама ждала звонков. Сначала каждый день ждала, потом реже, потом перестала вслух говорить об этом. Но я видела, как она смотрит на телефон.
Он вошёл в квартиру — мамину квартиру, где прошло его детство, где она берегла его фотографии и старые письма, — огляделся и спросил:
— Квартира на неё оформлена была?
Не «как ты», не «как мама», не «как похороны прошли».
Квартира.
Я не ответила сразу. Просто смотрела на него. Он стоял посреди коридора в пальто, не снимал его, как будто зашёл на минуту. Как будто это был чужой дом.
Может, для него так и было. Он восемь лет здесь не появлялся.
Но это не отменяло того, что он имел право на половину.
Маму я забрала к себе четыре года назад. До этого ещё четыре — ездила через весь город каждые два-три дня.
Ноги у неё отказали сначала частично. Потом полностью. Последний год она не вставала. Я научилась переворачивать её, менять постельное, делать уколы. Медсестра из районной поликлиники приходила раз в неделю — посмотреть, поставить галочку в бумагах. Остальное — я.
Работа у меня удалённая, бухгалтерия, клиенты звонят когда хотят. Я отвечала тихо, выходила в коридор, чтобы маму не беспокоить. По ночам вставала, если слышала, что она зовёт.
Виктор за эти восемь лет прислал деньги один раз. Пять тысяч рублей. На мамин день рождения, три года назад. С коротким сообщением: «Поздравь от меня».
Я поздравила. Мама спросила: это от Витеньки? Я сказала — да. Она обрадовалась. Я не стала говорить ей про пять тысяч.
Квартира была оформлена на маму. Я никогда не думала об этом как о проблеме. Мама есть мама. Я ухаживала за ней не ради квартиры.
Виктор остался на три дня — после похорон.
Я не звала его, но и не гнала. Мамина квартира пока была мамина. Формально. Я убиралась, варила что-то, он ел молча, смотрел в телефон. Мы почти не разговаривали.
На второй день он пришёл на кухню, когда я мыла посуду, и сел за стол.
— Наташ, нам надо обсудить квартиру.
Я не обернулась. Продолжала мыть тарелку. Медленно.
— Что именно? — спросила я.
— Ну, как делить будем. Нас двое, наследников. По закону — пополам.
Тарелка была чистой. Я продолжала её тереть.
— Я знаю, что по закону, — сказала я.
— Ну вот. Значит, надо к нотариусу. Или ты хочешь выкупить мою долю?
Я поставила тарелку. Взяла следующую.
— Витя, — сказала я, — мама последние восемь лет жила либо одна, либо со мной. Ты за это время приехал один раз. На похороны.
— Я работал, — сказал он. — Там бизнес, всё непросто. И я деньги присылал.
— Один раз. Пять тысяч.
— Наташа, я не собираюсь отчитываться. Это не имеет отношения к наследству. Закон есть закон.
Я думала: вот оно. Вот это слово — закон. За ним можно спрятать всё. Восемь лет отсутствия, мамины глаза когда она смотрела на телефон, мои ночные вставания, уколы, судна, запах больничного белья в нашей квартире. За словом «закон» всего этого как будто нет.
— Ты хоть раз спросил, как она? — сказала я. — Просто позвонил и спросил?
Он молчал.
— Я не про деньги говорю. Просто позвонил и спросил: мама, как ты?
— Мы по-разному выражаем заботу, — сказал он.
Я не ответила. Не потому что не знала что сказать. Просто поняла, что говорить бесполезно.
На следующий день — это был день поминок, сорок человек в зале кафе на Ленинской — Виктор подошёл к маминой подруге, тёте Вале. Я стояла в двух шагах, отвернувшись. Они не видели, что я слышу.
— Мы же родные, — говорил Виктор тёте Вале. Голос у него был мягкий, почти обиженный. — Нельзя так с родными. Наташа хочет всё себе, а я ведь тоже сын. Тоже имею право.
Тётя Валя что-то ответила тихо.
— Нет, ну закон есть закон, — продолжал Виктор. — Я понимаю, что она ухаживала. Но я же не просил её об этом. Это был её выбор.
Я поставила бокал на поднос. Аккуратно. Чтобы не звякнул.
Её выбор.
Нотариус принял нас через две недели.
Кабинет был маленький, пахло бумагой и чем-то сладким — наверное, чай с сахаром стоял где-то за папками. На стене висел календарь с видом на Байкал. Ноябрь. Листок ещё не оторвали.
Нотариус — женщина лет пятидесяти, в очках — разложила бумаги и начала объяснять порядок вступления в наследство. Я слушала её и думала о маминых руках. О том, как она в последние месяцы держала меня за запястье, когда я поправляла подушку. Не отпускала. Как будто боялась, что уйду.
Я не уходила. Я никуда не уходила восемь лет.
За окном нотариальной конторы шёл снег. Мелкий, неохотный. Машины на улице ехали медленно. Кто-то сигналил.
Нотариус спросила: есть ли завещание. Завещания не было. Мама всё собиралась, откладывала — говорила, ещё успею. Не успела.
— Тогда наследство делится между наследниками первой очереди поровну, — сказала нотариус. — В данном случае — двое детей. По половине.
Виктор кивнул. Я смотрела на его руки, сложенные на коленях. Ухоженные руки. Маникюр. Хорошие часы.
Я думала: мама никогда не видела этих часов. Он купил их, пока её не было. Она вообще мало что видела из его жизни последние годы.
— Наталья Сергеевна, вы согласны? — спросила нотариус.
Я подняла голову.
— Согласна с чем?
— С порядком раздела.
Я помолчала. Снег за окном всё шёл. Мелкий. Равнодушный.
— Да, — сказала я. — Согласна.
Виктор выдохнул. Расслабился. Чуть откинулся на спинку стула.
Я смотрела на него и думала: он ждал, что я буду спорить. Что устрою сцену. Что заплачу или накричу. Он готовился к этому. А я не стала.
Не потому что согласилась. А потому что поняла: здесь не место для этого разговора. Здесь бумаги. Здесь закон. Здесь он прав.
Выходя из конторы, Виктор предложил зайти в кафе.
— Поговорим нормально, — сказал он. — По-человечески.
— Нет, — ответила я.
Он удивился. Хотел что-то добавить, но я уже шла к остановке. Снег прилипал к пальто. Я не оборачивалась.
Дома я зашла в комнату, где стояла мамина кровать. Мы уже убрали её к стене, застелили старым покрывалом с розами — тем самым, советским, которое мама не давала выбросить. Я села на край. Покрывало пахло. Не мамой даже — просто чем-то очень давним. Детством, что ли.
Виктор получит свою половину. Я не знаю ещё как — продадим и разделим, или он возьмёт деньгами, или что-то ещё. Нотариус объяснит. Будут ещё встречи, бумаги, подписи.
Я думала: восемь лет. Восемь лет ночных звонков, уколов, поездок в районную больницу с талонами на два месяца вперёд. Восемь лет маминых глаз, которые искали меня, когда ей было плохо.
Это не записано нигде. Ни в каком законе. Ни в каком документе.
Её выбор, сказал он.
Да. Мой выбор. Я выбирала это каждый день. Каждое утро, когда вставала раньше будильника, потому что слышала, что она проснулась. Каждый вечер, когда откладывала работу и шла к ней. Каждую ночь.
Я не жалею об этом. Но я больше не буду делать вид, что его здесь не было — и что это нормально.
Телефон у меня в кармане. Его номер там есть. Я его не удалю. Просто не буду больше набирать.
Закон защитил его. Но совесть — это не закон. И с этим ему жить самому.
Она поступила правильно — или всё-таки стоило бороться за квартиру юридически, пока мама была жива?
