Свекровь умерла в шесть утра в среду.
Я сидела рядом. Держала её руку — ту самую, которая последние полгода не сжимала в ответ. Просто лежала. Тёплая ещё. Потом холодная.
Медсестра пришла через двадцать минут. Сказала что-то. Я кивнула.
Три года. Тысяча девяносто пять дней.
Я уже не считала — это само считалось. Как дыхание.
Три года назад свекровь упала в ванной. Инсульт. Правая сторона отказала почти сразу — сначала рука, потом нога, потом речь. Она что-то говорила, но разобрать было невозможно. Только глаза — внимательные, живые, всё понимающие.
Стас тогда сказал: надо нанять сиделку. Я согласилась. Три недели искали. Хорошая стоила девяносто тысяч в месяц. Это была моя зарплата. Вся, до копейки.
Я уволилась с работы и переехала к свекрови.
Стас остался в нашей квартире. Приезжал по выходным. Иногда.
Я думала — так надо. Думала — потом наладится. Думала — он ценит, просто не говорит, мужчины такие.
Три года я меняла памперсы, кормила с ложки, возила на процедуры в шестую городскую. Последний год — каждую ночь вставала по два раза. Свекровь боялась темноты. Включала ночник, садилась рядом, ждала пока она снова заснёт.
Иногда она смотрела на меня. Долго. Глаза у неё были светлые — выцветшие, как старое небо. Мне казалось — она хочет что-то сказать. Что-то важное.
Она так и не сказала.
На похоронах Стас плакал. Я стояла рядом и не плакала — наверное, всё уже вышло за эти три года. По капле.
Домой мы возвращались молча. Я смотрела в окно автобуса. Думала о том, что завтра надо будет забрать вещи из квартиры свекрови. О том, что надо позвонить на старую работу. О том, что мне сорок два года и детей у нас со Стасом нет — мы всё откладывали, ждали удобного момента.
Момент не пришёл.
Но тогда я ещё не знала, что скажет Стас вечером. Узнала через три часа.
Дома он поставил чайник. Я разулась в прихожей, повесила пальто.
Квартира пахла нашей квартирой — кофе, старым деревом, немного пылью. Я не была здесь почти неделю: ездила к свекрови каждый день, пока та угасала. Последние дни почти не уходила.
На кухне всё было на своих местах. Кружки на крючках. Сахарница. Хлеб в хлебнице. Стас жил здесь без меня эти три года — и ничего не менял.
Я этого не замечала раньше.
Он налил чай. Поставил передо мной. Сел напротив.
— Надо поговорить про квартиру, — сказал он.
Я подняла глаза.
— Мама её не переписала. Формально — перейдёт по наследству. Нам обоим.
Я молчала. Он смотрел в стол.
— Я думаю, надо оформить всё правильно. Быстро. Пока не началось.
— Что началось? — спросила я тихо.
Он не ответил сразу. Помешал чай. Ложечка стукнула о кружку.
— Ну, Крис. Ты же понимаешь. Сейчас появятся вопросы.
Я не понимала. Вернее — понимала, но не хотела понимать.
— Какие вопросы, Стас?
Он снова помолчал. Потом посмотрел на меня — и я увидела что-то, чего раньше не замечала. Или не хотела замечать.
— Люди будут думать разное. Три года — это долго.
Три года. Он сказал это как аргумент.
Я поставила кружку. Встала. Вышла в комнату.
Я лежала в темноте. Не спала.
За стеной Стас говорил по телефону — тихо, но стены в хрущёвке тонкие, это я знала ещё до того, как мы сюда переехали. Я слышала всё.
— Нет, она спит. Устала.
Пауза.
— Ну и что. Три года терпела — теперь будет претендовать на квартиру. Надо успеть переоформить, пока она не опомнилась. Я завтра к нотариусу.
Я лежала и слушала голос мужа. Мужа.
Потом — тишина. Он закончил звонок. Прошёл в ванную. Зашумела вода.
Я смотрела в потолок. На потолке была трещина — длинная, от угла до середины. Она была здесь всегда. Я почему-то никогда не смотрела на неё так долго.
Он вернулся. Лёг. Через несколько минут — ровное дыхание. Заснул.
Я не двигалась.
Думала об одном и том же по кругу. Три года. Я бросила работу. Я перестала видеться с подругами — некогда было, потом просто отвыкла. Я откладывала всё: врачей для себя, курсы, которые хотела пройти, поездку к маме в Воронеж. Три года я жила в чужой квартире, в чужом распорядке — подъём в шесть, таблетки, каша, процедуры, снова таблетки, ночник, тихий разговор с человеком, который не мог ответить.
Я делала это не для квартиры. Это я знала точно.
Но потом — другая мысль. Неудобная. Я гнала её, но она возвращалась.
Я делала это и потому что боялась, что если не буду — Стас поймёт, что я плохая жена. Что я не вписываюсь в то, какой он хотел меня видеть. Мне нужно было его одобрение. Я три года зарабатывала его одобрение — памперсами, ночниками, больничными коридорами.
И это — тоже правда. Рядом с другой правдой.
Утром он встал раньше меня. Я слышала, как он собирается.
Вышла на кухню. Он стоял у плиты — грел молоко.
— Доброе утро, — сказал он. Обычно. Как всегда.
Я смотрела на него. На его спину, на знакомую майку, на то, как он помешивает молоко.
— Ты звонил сестре вчера? — спросила я.
Он обернулся.
— Ну, да. Сказал что мама умерла. А что?
— О чём говорили?
Пауза. Небольшая, но я её почувствовала.
— Ну, о похоронах. О том о сём.
— О квартире?
Он поставил кружку. Повернулся ко мне полностью.
— Крис, не начинай. Я просто хочу чтобы всё было юридически чисто. Это нормально.
— «Надо переоформить пока она не опомнилась» — это тоже нормально?
Он молчал. Смотрел на меня. Стена между нами была — не новая. Просто сейчас я её увидела.
— Ты слышала.
— Стены тонкие, — сказала я. — Ты знал это ещё когда мы сюда въехали.
Он начал объяснять. Говорил, что я неправильно поняла. Что он имел в виду другое. Что сестра спросила — он ответил. Что это не значит, что он думает плохо. Что три года — это да, тяжело, он ценит, он понимает.
Слова были правильные. Я слушала их и думала: он говорит всё правильно. Умеет. Всегда умел.
— Скажи прямо, — перебила я. — Ты думаешь, что я ухаживала за твоей мамой ради квартиры?
Пауза.
Долгая.
— Крис, я не говорил этого.
— Ты говорил это сестре. Ночью. Пока я, по-твоему, спала.
Он отвёл глаза.
Вот и ответ.
Я пошла в спальню. Достала чемодан — тот, который стоял на антресолях, пыльный, с наклейкой от какой-то поездки давно.
Руки складывали вещи сами. Я смотрела на них как со стороны.
В кухне капал кран. Мы собирались починить его ещё год назад.
Из соседней квартиры доносился телевизор — утренние новости, бодрый голос диктора. Обычное утро. В мире всё шло своим чередом.
Я положила в чемодан свитер. Потом достала — вспомнила, что его подарила свекровь. Три зимы назад, ещё до инсульта. Она выбирала сама, говорила: тебе идёт синий.
Положила обратно. Пусть лежит.
Стас стоял в дверях спальни.
— Крис. Подожди. Не надо так.
Я молчала. Сворачивала джинсы.
— Я скажу сестре, что неправильно выразился. Что был расстроен. Мама же умерла, понимаешь? Я был сам не свой.
Я подняла глаза.
— Ты был сам не свой, — повторила я. — А я три года была сама не своя. Каждую ночь. Кто-то это заметил?
Он открыл рот. Закрыл.
Молчание — это был его ответ. Я его услышала.
Щёлкнул замок чемодана. Я взяла его. Прошла мимо Стаса.
В прихожей обулась. Сумку с документами я собрала ещё вчера — не осознанно, просто машинально взяла паспорт, полис, карточку. Наверное, что-то знала заранее.
Стас шёл следом. Говорил. Я не слушала слова — только интонацию. Объясняет. Уговаривает. Просит.
Я открыла дверь.
— Крис.
Я обернулась. Последний раз посмотрела на него — на лицо, которое знала двадцать лет. Мы познакомились, когда мне было двадцать два. Он тогда казался таким взрослым, таким надёжным.
Двадцать лет.
И сорок два.
И детей не будет.
Это я поняла не тогда, когда он говорил сестре про квартиру. Раньше. Намного раньше. Просто не разрешала себе знать.
— Прости, — сказала я.
Не ему. Себе. За двадцать лет.
Дверь закрылась.
Я позвонила маме из подъезда.
— Мам. Можно я приеду?
— Что случилось?
— Ничего. Всё нормально. Просто приеду.
Она не спрашивала больше. Мама умеет молчать — это я у неё.
Я ехала на автобусе с чемоданом. Смотрела в окно. Город был серый, мартовский — снег уже почти сошёл, но деревья ещё голые. Некрасивое время года.
Думала о свекрови. О её светлых выцветших глазах. О том, как она смотрела на меня иногда — долго, внимательно. Я всегда думала: она хочет что-то сказать. Что-то важное.
Теперь я думала: может, она видела то, чего я не видела. И хотела предупредить.
А может, просто смотрела. Просто радовалась, что кто-то рядом.
Этого я уже не узнаю.
У мамы пахло пирогами. Она открыла дверь, увидела чемодан, ничего не сказала. Обняла. Долго.
Я не плакала в больнице. Не плакала дома у Стаса. Не плакала в автобусе.
Здесь — заплакала.
За троих сразу: за свекровь, за себя, за те годы, которые не вернуть и которые я всё равно не хотела бы не прожить. Потому что там было настоящее — её рука в моей руке, её дыхание ночью, её светлые глаза.
Не ради квартиры.
Просто так.
Прощай, Нина Ивановна. Прости, что я так и не поняла — ты успела меня полюбить или нет.
Своих детей у меня уже не будет. Наверное.
Но это я буду думать потом. Не сейчас.
Сейчас — мамины пироги. Тепло. Тишина.
Впервые за три года я не должна была вставать ночью.
Она поступила правильно или всё-таки ушла слишком резко? А вы смогли бы простить такое — или тоже собрали бы вещи?
