— Посмотри, — Макс положил свой телефон экраном вверх прямо на капот моей машины.
В гараже пахло старым моторным маслом и сыростью. Серега, стоявший у ворот, отвернулся и начал преувеличенно долго прикуривать сигарету, пряча пламя от несуществующего ветра. Я вытер руки от смазки тряпкой и посмотрел на светящийся прямоугольник.
На экране дергалась картинка. Плохое освещение, фиолетовый неон дешевого клуба, оглушительно бьющие басы. Камера смартфона с трудом фокусировалась на толпе смеющихся девушек. А потом объектив выхватил центр зала.
Там была Полина. Моя Полина. Та самая, которая через три дня после даты этого видео стояла в белоснежном платье у алтаря и плакала, произнося клятвы. На видео она сидела на стуле, запрокинув голову, а над ней нависал парень в разорванной полицейской форме. Я смотрел, как её руки — те самые руки, которые сегодня утром завязывали мне галстук — скользят по чужой груди. Как она смеется, когда он наклоняется к её лицу. Как её подруги визжат на заднем фоне, снимая всё это на телефоны.
Видео длилось сорок секунд. Я досмотрел его до конца, не моргая.
— Пацанам из параллельного отдела кто-то скинул, — глухо сказал Макс, забирая телефон с капота. — Вроде бы бывший Дашки, подруги её. Решил отомстить после расставания и слил весь их архив. Антоха… извини. Мы не могли промолчать.
Два года. Мы женаты ровно два года. Все это время я был уверен, что у меня самая верная, самая любящая жена. Я взял кредит на эту свадьбу — восемьсот тысяч рублей. Каждый месяц я отдаю по двадцать три тысячи банку. Я оплатил тот самый банкет, куда она пришла после этого клуба, смотрел в глаза её родителям, принимал поздравления от родственников. Я вкладывал время, деньги, свою жизнь в иллюзию, которая только что разбилась о сорок секунд пиксельного видео.
Я ничего не ответил Максу. Просто выбросил промасленную тряпку в мусорное ведро, нащупал в кармане джинсов ключи от машины и сел за руль. Хлопнула дверь. Я повернул ключ зажигания, и магнитола привычно заиграла с того же самого места, на котором я её выключил.
Я припарковался у нашего дома. Обычная кирпичная хрущевка, пятый этаж, лифта нет. Каждый пролет я преодолевал так, словно на плечах лежал мешок с цементом. На площадке третьего этажа пахло жареной рыбой, на четвертом — кошачьим лотком. Знакомые, въевшиеся в подкорку запахи моей повседневной жизни.
Я провернул ключ в замке. Из кухни доносилось шипение масла на сковороде и фоном бубнил телевизор — какое-то вечернее ток-шоу.
Полина стояла у плиты в своем любимом желтом фартуке с подсолнухами. Волосы собраны в небрежный пучок на затылке. На разделочной доске лежал розовый ком свино-говяжьего фарша. Она ловко лепила котлеты, обваливала их в сухарях и отправляла на раскаленный металл.
— Антош, ты? — крикнула она, не оборачиваясь, услышав, как я снимаю ботинки в коридоре. — Ты в «Магнит» заходил? Я же просила сметану купить, забыл?
Я прошел на кухню и сел на табуретку, даже не переодевшись в домашнее. Просто смотрел на неё. На её профиль, на тонкую шею, на то, как уверенно и по-домашнему она орудует лопаткой.
Она повернулась, вытирая руки о полотенце, и её лицо изменилось. Легкая улыбка сменилась тревогой. Она подошла ближе, пахнущая домашним уютом, луком и какими-то сладкими духами.
— Ты чего такой бледный? — её голос звучал абсолютно искренне. Она коснулась моего лба прохладной ладонью. — На работе что-то стряслось? Ты устал сегодня? Давай я тебе спину разомну, хочешь? А то сидишь, как каменный.
Она смотрела на меня глазами любящей, преданной женщины. И в этот момент мне стало по-настоящему страшно.
— Как прошел твой девичник два года назад? — спросил я. Мой голос прозвучал чужим, хриплым эхом в тесном пространстве кухни.
Полина замерла. Её рука, потянувшаяся к моей шее, опустилась. Она моргнула раз, другой, явно пытаясь перестроиться с домашних забот на этот внезапный вопрос из прошлого.
— Что? Девичник? — она нервно рассмеялась. — Антош, ты чего вспомнил-то? Два года прошло. Нормально прошел, посидели с девочками, шампанского попили. А что?
— Просто посидели? — я не отрывал от неё взгляда.
— Ну да. В караоке потом поехали. Господи, что за допрос? — она отвернулась к плите, чтобы перевернуть котлеты. Её движения стали резкими, дергаными.
— Кто заказывал стриптизера в форме полицейского? Дашка?
Лопатка со звоном выпала из её рук и ударилась о край сковороды, брызнув раскаленным маслом на плиту. Полина медленно повернулась. В её глазах больше не было непонимания. Там мелькнул животный, первобытный страх, который тут же сменился лихорадочным поиском выхода.
— Откуда ты… — она осеклась. Сглотнула. — Кто тебе наговорил глупостей?
— Я видел видео, Поля, — тихо сказал я. — Максу скинули. А он показал мне. Видео, где этот мент трется об тебя, а ты совсем не против.
Она прижала руки к груди, словно защищаясь.
— Антон, послушай… это была просто глупость! Пьяная шутка! Дашка заказала его сюрпризом, я даже не знала!
— Не знала? — я почувствовал, как по спине ползет холодный пот. — На видео ты выглядела так, будто отлично всё знаешь.
— Это просто традиция! — её голос сорвался на крик, в котором звучала искренняя обида. — Все так делают на девичниках! Это прощание со свободой! Мы даже не спали с ним, он просто потанцевал и ушел! Это ничего не значило, Антон, клянусь тебе!
— Прощание со свободой? — я усмехнулся, хотя внутри всё стянуло тугим узлом. — То есть, чтобы попрощаться со мной-будущим, тебе нужно было потереться об другого мужика за три дня до того, как надеть мне кольцо на палец?
— Да мы официально еще не были женаты! — выпалила она свой главный аргумент. — Я не изменяла тебе в браке! Ни разу за эти два года! Я идеальная жена, я живу только тобой! Зачем ты ворошишь то, что было до ЗАГСа? Какая разница, что было до штампа?
Я сидел и слушал её. И на секунду, на одну жалкую секунду, червь сомнения грызнул мой мозг. Может, я правда схожу с ума? — мелькнула мысль. — Это же было до свадьбы. Ну выпили девчонки. Ну шоу. Она же со мной каждый вечер. Вон, котлеты жарит. Заботится. Может, я сам разрушаю свою жизнь из-за какой-то ерунды?
Мои пальцы машинально нащупали на столе пустую полиэтиленовую упаковку от фарша. Я начал медленно, тщательно сгибать её пополам. Потом еще раз пополам. И еще, превращая грязный пластик в маленький плотный треугольник.
— Ты из-за пяти минут чужой глупости хочешь перечеркнуть два года семьи? — её голос дрожал от подступающих слез. — Из-за какого-то видео? Я для тебя всё делаю!
Кухня вдруг сузилась до размеров спичечного коробка.
Я четко почувствовал густой, тяжелый запах жареного лука, смешанный с металлическим душком сырого мяса, которое всё ещё лежало на доске. Этот запах лез в нос, оседал на языке неприятным привкусом.
Справа, у окна, надрывно и ровно гудел старый холодильник «Атлант», вибрируя всем своим белым корпусом. В раковине мерно, раз в две секунды, капала вода из плохо закрытого крана. Кап. Кап. Кап.
Сквозь тонкие хлопковые носки я ощущал мертвый холод старого кухонного линолеума, который мы собирались поменять в следующем году. Под подушечками пальцев, сжимавших пластиковый треугольник от упаковки, чувствовалась липкая, засаленная текстура клеенки, покрывающей стол.
Мой взгляд упал на перечницу в центре стола. Обычная стеклянная перечница. Внутри неё застряла одна черная горошина, прямо у самого горлышка. Я смотрел на эту горошину и думал совершенно не о том, о чем должен был думать. Надо было все-таки купить сметану, — билась в голове нелепая, абсурдная мысль. — Без сметаны подлива не получится. Котлеты будут сухими.
Два года.
Сорок секунд.
— Я не перечеркиваю семью, Полина, — произнес я, удивляясь тому, насколько ровно звучит мой голос. — Семьи просто не было. Была демо-версия, за которую я заплатил.
Она замолчала. Слез в её глазах не было, только напряженное ожидание. Она ждала, что я начну кричать. Что ударю кулаком по столу, разобью тарелку, начну собирать вещи или выгонять её. В её картине мира скандал означал бы, что мне не всё равно, что за меня можно бороться, что конфликт можно замять слезами и примирительным сексом.
Но я не кричал.
Я достал из кармана свой телефон. Разблокировал экран. Открыл приложение зеленого банка. На главном экране висела плашка: «Кредит наличными». Остаток долга: 420 000 рублей. Половина от того, что я брал на наш «самый счастливый день».
Я нажал кнопку перевода. Выбрал её номер в телефонной книге. Вбил сумму: 210 000 рублей. Деньги с моего накопительного счета улетели в никуда с тихим звуком отправленного пуш-уведомления.
— Что ты делаешь? — нервно спросила Полина, глядя на мои манипуляции.
Я молча положил телефон в карман. Затем правой рукой взялся за золотой ободок на безымянном пальце левой. Он снялся легко, оставив после себя бледную полоску кожи, которая не загорала два лета подряд.
Я положил кольцо на липкую клеенку.
Её телефон, лежавший на краю стола, коротко завибрировал и загорелся. На заблокированном экране высветилось уведомление от банка о поступлении двухсот десяти тысяч рублей. Холодный свет экрана выхватил из полумрака недолепленную розовую котлету на доске и гладкий золотой ободок рядом с ней.
Два года мы играли в идеальную семью. Восемьсот тысяч рублей стоил билет на этот спектакль. Больше никаких совместных ужинов не будет.
