Я узнал это от дочери.
Вот так — сидели на кухне, Маша ела гречку, смотрела в телефон, и вдруг сказала это.
Спокойно. Не понимая что говорит.
Просто так. Как о погоде.
— Бабушка говорила маме, что ты хороший, но не наш, — сказала она. — Ещё когда я маленькая была.
Пауза.
— Это что значит, пап?
Я не ответил. Встал. Вышел на балкон.
Стоял там минут двадцать. Ноябрь. Холод.
Внизу кто-то выгуливал собаку. Жизнь продолжалась.
Я думал про тост. Про тот юбилей в апреле. За три месяца до развода.
Татьяне Викторовне исполнялось шестьдесят пять. Ресторан в центре, двадцать человек, белые скатерти. Я привёз цветы — пионы, она любила пионы. Сам выбирал.
Она обняла меня у входа.
— Ромочка, хорошо что приехал.
Я отдал ей цветы. Она передала их кому-то из гостей, не глядя.
Потом был ужин. Тосты. Её подруга Людмила говорила долго — про любовь, про семью, про то что Татьяна Викторовна умеет создавать вокруг себя тепло.
Жена сидела рядом со мной, улыбалась.
Потом встала сама тёща.
— Хочу выпить за настоящую семью, — сказала она. — За тех, кто по-настоящему свой. За Наташеньку. За Машеньку. За маму и папу, которых уже нет, но которые всегда со мной.
Она смотрела в зал. Мимо меня.
Паузы не было. Она просто перешла к следующей фразе.
Людмила подняла бокал. Захлопали.
Жена наклонилась ко мне.
— Устала? — спросила она тихо.
— Нет, — ответил я.
Я тогда ещё думал — просто забыла упомянуть. Взволновалась, много гостей. Так бывает.
Мы с Татьяной познакомились, когда Наташе было двадцать восемь, мне двадцать девять. Она открыла дверь — маленькая, крепкая, с полотенцем в руках — и сказала:
— Заходи. Обедать будешь.
Не вопрос. Утверждение.
Я зашёл.
Борщ был такой, что я потом три года просил рецепт. Она всегда отмахивалась — да что там, ничего особенного. Но всегда варила, когда я приезжал.
Первый раз я назвал её мамой случайно. Мы что-то тащили с антресолей, она стояла внизу и придерживала лестницу, и я сказал — мам, подержи левее. Она промолчала. Потом, когда слезли, налила чай и сказала спокойно:
— Мне это привычно. Можешь.
Мои родители жили в Нижнем. Я видел их раз в год — на Новый год, если успевал. Отец много пил, мать давно устала. Не злые люди. Просто далёкие.
А Татьяна Викторовна была рядом.
Четырнадцать лет — рядом.
Я красил у неё на даче веранду в две тысячи пятнадцатом. Менял трубы в ванной в две тысячи восемнадцатом. Возил её на операцию на колено — сидел в больничном коридоре до ночи, потому что Наташа не могла взять выходной, а оставлять её одну не хотелось.
Коридор был длинный, пластиковые стулья, запах хлорки.
Я купил ей термос с чаем и бутерброды.
Она взяла — и сказала: ты хороший мальчик, Ромочка.
Мне тогда было тридцать восемь лет.
— Хороший мальчик, — повторил я вслух тогда, один в коридоре. И засмеялся.
Потому что мне было хорошо.
Когда Наташа подала на развод — в июле, ровно через три месяца после юбилея — я позвонил Татьяне Викторовне в тот же день.
Не знаю зачем. Наверное, думал — она скажет что-нибудь. Что разберёмся. Что поговорит с Наташей. Что она на нейтральной стороне.
Трубку не взяла.
Я перезвонил вечером. Потом на следующий день. Потом написал — просто: Татьяна Викторовна, могу я с вами поговорить?
Прочитала. Не ответила.
Три недели. Ни слова.
Я сидел на кухне и смотрел на её контакт в телефоне.
Мама Наташи — так было написано. Я никогда не менял.
Сколько раз я заходил на дачу с инструментами. Сколько раз привозил ей лекарства из аптеки — она боялась перепутать названия, просила меня смотреть. Сколько раз она звонила мне, а не Наташе, когда что-то текло, скрипело, не закрывалось.
Я не злился на неё за молчание. Я пытался понять.
Может, я сам виноват. Может, слишком много работал и не замечал, как Наташе было плохо. Может, брал трубку не тогда, когда нужно. Может, был рядом физически — и не рядом по-настоящему.
Я думал об этом честно. Думаю до сих пор.
Но это одно.
А хороший, но не наш — это другое.
Маша доела гречку. Убрала тарелку. Потом посмотрела на меня — я всё ещё стоял у окна.
— Пап, ты чего?
— Ничего. Всё нормально.
Она кивнула и ушла к себе.
Я смотрел во двор. Собаки уже не было. Фонарь качался от ветра.
Я вспомнил, как она сидела после операции — маленькая, в казённой рубашке, с забинтованным коленом. Я принёс ей пионы — не срезанные, в горшке, чтобы дольше стояли.
Она засмеялась.
— Ромочка, куда мне горшок в больнице.
— Домой повезёшь, — сказал я.
Она покачала головой. Но взяла.
Я не знаю, что она говорила Наташе за закрытой дверью. Я не знаю, сколько лет это продолжалось. Я не знаю, слышала ли она сама, что говорила.
Хороший, но не наш.
Прощай, мама.
Прости, что я так и не понял.
