Он разулся в коридоре, бросил ключи на обувницу и тяжело прошёл на кухню. Я сидела за столом, разложив перед собой пустые белые конверты. Тридцать два картонных прямоугольника с золотым тиснением покрывали всю поверхность столешницы. Ни в одном не осталось ни единой купюры. Шестьсот пятьдесят тысяч рублей. Два года я экономила на всём: брала подработки на выходные, ходила в старом пуховике, откладывала каждую премию. Эти деньги мы собирали на первоначальный взнос, чтобы съехать из съёмной московской однушки, за которую каждый месяц отдавали пятьдесят пять тысяч.
— Ты рано, — сказал он, стягивая через голову серый свитер.
Я не ответила. Просто сдвинула пустые конверты в одну кучу. Бумага сухо зашуршала. Он замер с поднятыми руками, потом медленно опустил их по швам. Его взгляд забегал по столешнице, задержался на моей руке, которая лежала поверх картона, и снова метнулся к окну.
— Алина, давай без истерик. Я всё объясню.
Я провела пальцем по липкому краю верхнего конверта. Клей давно высох.
За день до этого мы ездили к его матери. Галина жила на другом конце города, в старой панельной хрущёвке. Лифта там отродясь не было, поэтому на пятый этаж мы поднимались долго, неся тяжелые пакеты из «Магнита». Я купила продукты на неделю, потому что Галина жаловалась на спину и почти не выходила из дома.
В квартире пахло валерьянкой и старыми газетами. Галина суетилась на крошечной кухне, выставляя на стол тарелки с домашними пельменями.
— Алиночка, ты ешь давай, остынет всё, — приговаривала она, пододвигая ко мне глубокую миску. — Я сметаны фермерской купила на рынке, как ты любишь. Густая, ложка стоит.
Она заботливо подложила мне ещё пару пельменей. В такие моменты мне всегда становилось стыдно за своё внутреннее раздражение. Она ведь неплохая женщина, вырастила сына одна, тянула его как могла.
— Мам, мы тут подумали, — начал муж, отодвигая тарелку. — Крышу на даче надо до весны перекрыть. Соседи звонили, говорят, снег таять начнёт — зальёт всё к чертям.
— Ой, да где ж я денег-то возьму? — Галина вздохнула и вытерла руки о кухонное полотенце. — Пенсия сама знаешь какая. Я уж думала пленкой затянуть.
— Не выдумывай. Сделаем по-человечески. Мы же семья.
Я спокойно жевала, потому что мы обсуждали это дома. Договорились, что выделим из текущей зарплаты тысяч тридцать на рубероид и доски, а работу муж сделает сам с братом. Это было разумно.
Но уже в электричке на обратном пути я заметила, что он отводит глаза. Смотрит в тёмное стекло, листает ленту новостей, не вчитываясь. Я тогда не стала расспрашивать. За два года брака такое случалось четыре раза: он тайком переводил матери деньги из нашего общего бюджета. То на «особенные лекарства», которые оказывались биодобавками, то на новый телевизор, потому что старый «совсем рябит». Каждый раз это были суммы в двадцать-тридцать тысяч. Я злилась, но прощала. Успокаивала себя: не хочу быть той самой стервой-невесткой, которая считает копейки в чужом кошельке. Боялась, что подруги скажут: «Сама выбрала маменькиного сынка, теперь терпи».
Я смотрела на мелькающие фонари за окном электрички и думала, что завтра воскресенье. Можно будет выспаться.
Вечером муж ушёл в душ. Вода шумела, трубы в нашей съёмной квартире гудели. Я пошла в спальню, чтобы взять из шкафа чистое постельное бельё. Коробка из-под обуви, в которой мы хранили свадебные конверты, стояла на верхней полке. Я случайно задела её краем пододеяльника. Коробка сдвинулась слишком легко. Почти невесомо.
Я сняла её. Открыла.
Внутри было пусто. Только сами конверты, вскрытые и аккуратно сложенные обратно.
Я села на край кровати. В груди стало пусто и холодно. В этот момент вода в ванной выключилась. Я услышала, как скрипнула дверь. Муж вышел в коридор, шлёпая мокрыми ногами по линолеуму, и сразу взял телефон с тумбочки. Он кому-то позвонил.
— Да, мам, всё перевёл, — его голос звучал приглушенно, но в тишине квартиры слова разбирались чётко. — Завтра бригада приедет, материал закупят. Металлочерепицу, как ты и хотела. И окна пластиковые на веранду.
Пауза. Он слушал ответ.
— Да не узнает она пока. А узнает — ну поплачет и успокоится. У нас ипотека на носу, куда она денется. Мы молодые, заработаем ещё. А тебе здоровье беречь надо на старости лет.
Я сидела с пустой картонной коробкой на коленях. Мои руки машинально разглаживали заломы на крышке. Я встала, прошла на кухню. Достала из ящика столовые приборы. Начала перекладывать вилки. Сначала те, что с узором на ручке, потом гладкие. Чайные ложки отдельно. Столовые отдельно. Главное — чтобы ровно лежали.
В голове билась одна мысль: может, он прав? Это же его мать. Дача — её единственная отдушина. А мы здоровые, с руками и ногами, накопим ещё. Разве можно ставить бумажки выше родственных связей? Я закрыла ящик. Металл звякнул.
Он вошёл на кухню, вытирая волосы полотенцем. Увидел меня. Увидел конверты, которые я успела вытащить из коробки и разложить на столе.
— Ты в моих вещах рылась? — голос сразу стал резким, защитным.
— Это наши общие деньги, — ответила я.
— Алина, маме нужно было срочно. Дом гниёт. Я собирался тебе сказать, просто момент был неподходящий.
— Шестьсот пятьдесят тысяч на ремонт дачи, которая стоит триста?
— Мы же семья, — повторил он вчерашнюю фразу. Только сейчас она прозвучала как приговор.
Мы стояли друг напротив друга в тесной кухне. Я смотрела на него и чувствовала, как реальность сужается до нескольких квадратных метров.
В нос ударил резкий химический запах. Это был его гель для душа с ментолом. Обычно он казался мне свежим, а сейчас от него перехватывало горло, как от стеклоочистителя.
За стеной глухо бубнил телевизор — сосед сверху каждый вечер смотрел ток-шоу на полной громкости. Этот монотонный бубнёж смешивался с мерным гудением старого холодильника в углу.
Я опустила взгляд. Край кухонного стола был сколот. Маленькая белая проплешина на фоне темного дерева походила на очертания Австралии. Я смотрела на эту деревянную Австралию и думала о том, что нужно купить средство для мытья посуды, старое почти закончилось.
Мои бедра упирались в столешницу. Острый край больно врезался в кожу через тонкую домашнюю футболку, но я не отодвигалась. Эта физическая боль помогала не задохнуться. Я провела рукой по раковине, пальцы задели сухую, шершавую губку. Жесткий поролон царапнул подушечки.
— Ты понимаешь, что мы копили на своё жильё? — мой голос звучал чуждо, как будто из соседней комнаты.
— Жильё никуда не денется! — он повысил тон, бросив мокрое полотенце на стул. — А мать у меня одна. Ты вообще ничего не понимаешь в семейных ценностях. Для тебя только цифры важны.
— Для меня важно доверие.
— Доверие — это когда не пилят мужа за помощь матери! Я отпустила край стола.
— Собирай вещи.
— Что? — он недоверчиво усмехнулся. — Ты меня из-за денег из дома выгоняешь?
— Из-за того, что нас больше нет. Есть ты и твоя мама.
Он молча смотрел на меня несколько секунд. Потом развернулся и ушёл в спальню. Я слышала, как скрипят дверцы шкафа, как падают на пол вешалки.
Через два дня он перевёз свои вещи к матери. На прощание сказал, что я меркантильная и пустая, и что он рад, что всё выяснилось до того, как мы взяли ипотеку. Галина написала мне длинное сообщение о том, что Бог мне судья, и заблокировала номер.
Я осталась в съёмной квартире одна. Пришлось договориться с хозяином, что теперь я буду платить частями — тянуть аренду одной было тяжело. Я взяла ещё одну подработку, стала возвращаться домой после десяти вечера. Спала без снов, просыпалась от будильника.
Спустя месяц я сидела на кухне и пила чай. Тишина в квартире больше не давила на уши. Я поймала себя на том, что больше не вздрагиваю, когда в подъезде хлопает дверь лифта, которого здесь нет, а просто шумит сквозняк. Стало спокойно. И до одури пусто одновременно.
На столешнице, прямо возле той самой сколотой «Австралии», лежала красная атласная ленточка. Ею была перевязана стопка свадебных конвертов. Я так и не выбросила её в первый день, просто смахнула в сторону.
Шестьсот пятьдесят тысяч рублей ушли на чужую дачу. У меня осталась только красная лента и пустое место в шкафу. Больше общих счетов не будет.
