Нотариус позвонил сам. Сказал, что документы готовы и можно забирать. Я не понимала, о каких документах речь — мы с Колей ничего не оформляли. Переспросила. Он замолчал на секунду, потом уточнил фамилию. Всё совпало. Только имя было другое. Людмила Петровна. Свекровь.
Дача была моей. Не наша с мужем — моя. Досталась от бабушки ещё до свадьбы. Шесть соток в Подмосковье, старый щитовой домик, яблони которым лет сорок. Я там каждое лето. С детства.
Пока я три недели лежала в больнице с воспалением лёгких, они всё оформили. Не знаю как — это отдельный вопрос к юристу. Знаю только что Коля возил мать к нотариусу. Возил. Сам. Молча.
Я тогда ещё не понимала, что именно чувствую. Не злость. Не обиду. Что-то холоднее. Как будто в комнате резко выключили отопление — и ты стоишь и не можешь понять: это сквозняк или уже навсегда.
Мы прожили вместе восемнадцать лет. Я думала — я знаю этого человека.
Думала.
* * *
Людмила Петровна появилась в нашей жизни сразу и навсегда. Не постепенно — сразу. На второй день после свадьбы позвонила и сказала, что в воскресенье приедет «помочь разобраться с хозяйством». Приехала. Осталась до среды.
Коля тогда сказал: мама одна, ей тяжело. Я промолчала. Мне было двадцать восемь, я только что вышла замуж и хотела быть хорошей женой. Хорошие жёны не конфликтуют со свекровями.
Потом она стала приезжать каждые выходные. Потом взяла ключи — «на случай если вам плохо станет, мало ли». Потом начала переставлять вещи в шкафу. Говорила: так удобнее. Я не спрашивала — кому удобнее.
Дачу она невзлюбила сразу. Сказала: старьё, снести и построить нормальное. Я объяснила — это бабушкино, я не буду сносить. Она поджала губы и больше не приезжала туда. Зато я ездила каждое лето. Одна, с книжками, с рассадой. Там я отдыхала от всего. От Людмилы Петровны — тоже.
Когда в феврале меня увезли на скорой с температурой сорок, Коля остался дома. Сказал: позвоню маме, она поможет. Я не возражала. Мне было плохо.
Три недели в больнице. Капельницы, антибиотики, палата на четверых. Коля приходил три раза. Приносил мандарины.
* * *
Домой вернулась в начале марта. Худая, слабая, с кашлем который не проходил ещё недели две. Коля встретил нормально. Поцеловал в щёку, спросил как доехала. На кухне стоял суп — видимо мать варила, я её почерк знаю.
Людмила Петровна сидела в зале. Пила чай.
— Ну как ты? — спросила, не вставая.
— Спасибо, лучше.
— Ну и хорошо. Мы тут без тебя не скучали. — Засмеялась.
Я не ответила. Прошла в спальню, легла. Решила: завтра. Завтра силы будут, тогда и поговорю — она засиделась, пора домой.
Но на следующий день позвонил нотариус.
Я стояла на кухне с телефоном в руке. За окном капало — снег таял, первая капель. Коля был в комнате, смотрел телевизор.
— Коля, — позвала я. — Иди сюда.
Он вышел. Встал в дверях. Лицо спокойное. Даже слишком.
— Нотариус звонил, — сказала я. — Насчёт документов на дачу.
Он не ответил сразу. Взял со стола кружку, подержал в руках.
— А, — сказал наконец. — Да. Мы оформили.
— Что значит — оформили?
— Переписали на маму. Временно. Чтоб налоги не висели на тебе пока болеешь.
Я смотрела на него. Он не поднимал глаза.
— Коля. Это моя дача. Бабушкина.
— Ну и что. Ты в больнице лежала, мало ли что. Мама сказала — лучше подстраховаться.
— Подстраховаться.
— Ну да.
Из зала вышла Людмила Петровна. Встала рядом с сыном. Плечом к плечу.
— Лена, ты не переживай. Дача никуда не денется. Просто пока у меня побудет. Ты же семья — какая разница, чьё оформлено.
Я посмотрела на неё. Потом на Колю. Он смотрел в окно.
— Семья, — повторила я.
— Ну конечно. — Она взяла чашку, сделала глоток. — Кстати, там яблони надо спилить. Старые уже, только место занимают. Я договорилась, в апреле приедут.
Вот тут у меня что-то оборвалось. Не в груди — ниже. Как будто ступила и не нашла пола.
Яблони я с бабушкой сажала. Мне было семь лет. Я помню как пахла тогда земля — прелым листом и весной.
— Спилить, — сказала я тихо.
— Ну да. Сухие же. Только мусорят.
Я молчала. Коля так и стоял у окна.
* * *
Я ушла в спальню. Закрыла дверь. Не хлопнула — просто закрыла, тихо, на защёлку.
Из-за двери слышно было как они переговаривались. Негромко. Потом включили телевизор.
Я сидела на краю кровати. Смотрела на свои руки. Ногти ещё не отросли после больницы — я их сломала ещё в первую неделю, нервничала. На безымянном — небольшой шрам. Старый. Упала в детстве на даче, об угол ступеньки.
Запах. В спальне пахло чужим. Не плохо — просто чужим. Людмила Петровна три недели здесь жила, выветривалось ещё.
Я подумала вдруг — странно подумала, не к месту: а кто поливал мои фиалки пока я лежала? Их четыре штуки на подоконнике. Одна уже подсохла — видно, что забыли. Три живых.
Восемнадцать лет.
Я терпела когда она переставляла вещи. Когда говорила что я неправильно варю борщ. Когда на дне рождения сказала гостям: Коля у меня умница, жаль жена не по нему. Думала — она пожилая, ей одиноко, надо понять.
Понимала.
А они — пока я лежала с трубкой в вене и температурой под сорок — ездили к нотариусу. Подписывали. Мою бабушкину дачу. Молча.
Я встала. Вышла в коридор. Они сидели на диване рядом, смотрели сериал. Как ни в чём не бывало.
— Коля.
Он повернулся.
— Уходи, — сказала я.
Людмила Петровна вскинулась:
— Это как — уходи? Это его дом!
— Коля, — повторила я. — Ты слышал.
Он смотрел на меня. Первый раз за весь разговор — прямо.
— Лена, не горячись.
— Я не горячусь. — Голос у меня был ровный. Я сама удивилась. — Я прошу тебя уйти. Сегодня. С вещами.
Людмила Петровна встала с дивана:
— Ты что себе позволяешь? Он мой сын!
— Я знаю. Поэтому он и уйдёт к вам. Вам будет хорошо вдвоём.
Она смотрела на меня — такого от меня, видимо, не ждала. За восемнадцать лет я ни разу не сказала ей «нет» в голос. Ни разу.
Коля не сказал ничего. Встал. Пошёл в спальню. Я слышала как он открывает шкаф.
* * *
Они уехали через час. Людмила Петровна прошла мимо меня молча — только так посмотрела, что в другой раз мне стало бы не по себе. Коля остановился в дверях.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Из-за дачи?
Я чуть не засмеялась.
— Не из-за дачи, Коля.
Он не понял. Я видела — не понял. Так и ушёл с этим лицом — растерянным, немного обиженным. Как будто я устроила сцену на ровном месте.
Дверь закрылась. В квартире стало тихо. Совсем.
Я вернулась на кухню. Налила чаю. Посмотрела на фиалки — три живых, одна сухая. Полила. Все четыре — и ту, сухую, тоже. Мало ли, вдруг.
Насчёт дачи — разберусь. Юрист сказал: если оформили без моего ведома и подписи, то это уже другой разговор. Посмотрим.
Я думала, что буду плакать. Не плакала. Сидела на кухне, пила чай и слушала как капает за окном. Снег всё таял.
Восемнадцать лет. А я так и не поняла — он меня любил когда-нибудь или просто рядом жил?
Наверное, это и есть самый страшный вопрос. Не «почему он так сделал». А — «было ли вообще что-то настоящее?»
Фиалки я всё-таки дополила. Поставила чашку в раковину. Легла спать.
Впервые за восемнадцать лет в квартире было только моё.
