— Мама, я не поеду, — сказал Артём. Я держала в руках распечатку оффера. Восемьдесят две тысячи в месяц, ДМС, корпоративное обучение. Я ездила на завод три раза.
Он сидел на кровати, ноутбук на коленях, наушники вокруг шеи. На экране что-то монтировалось — какие-то нарезки, музыка, субтитры.
— Там нормальные деньги, — сказала я. — Тебе двадцать три года. Ты пять лет учился.
— Я знаю сколько мне лет, мам.
Я положила бумаги на стол. Не бросила — положила. Аккуратно. Стопочкой.
Четыре года я платила за его технический университет. Сто восемьдесят тысяч в год, это было тогда ещё терпимо. Итого семьсот двадцать тысяч — я считала. Не потому что хотела ему напомнить. Потому что сама помнила.
Его отец ушёл, когда Артёму было одиннадцать. Я тогда работала в двух местах: днём бухгалтер в строительной фирме, вечером подрабатывала в МФЦ оператором. Вела приём до восьми, потом на электричке домой, потом разогревала ему котлеты, которые готовила с утра. Он ел и рассказывал что-то про одноклассников. Я слушала и не слышала — уже отключалась.
Он поступил на «Промышленную автоматизацию». Сам выбрал. Или я думала, что сам.
— Блогерство — это не профессия, — сказала я тогда, в день с оффером.
Он не ответил. Только надел наушники.
Я убрала распечатку в ящик стола. Она там лежит до сих пор.
Канал он завёл ещё на третьем курсе. Я не принимала это всерьёз — думала, переболеет. Снимал что-то про технику, обзоры паяльников, потом переключился на «лайфхаки студента». Двести подписчиков, пятьсот, полторы тысячи. Я смотрела иногда — не потому что интересно, а чтобы понять что он вообще делает.
Видео были неплохие. Я бы не сказала это вслух.
После университета он три месяца сидел дома. Я не ругалась — ждала. Потом начала аккуратно подбирать вакансии. Инженер-технолог, младший специалист по автоматизации, даже одна стажировка в хорошей компании с перспективой. Он смотрел вежливо и говорил «подумаю».
В марте я договорилась через знакомую о встрече с HR на заводе в Подмосковье. Приличный завод, не советский — современный цех, нормальное руководство. Артём съездил на собеседование. Вернулся и сказал, что ему понравилось.
Я обрадовалась. По-настоящему — как будто что-то сдвинулось.
А через неделю он сказал, что не пойдёт. Что решил попробовать с каналом серьёзно. Что у него уже двадцать две тысячи подписчиков и один рекламный контракт на восемь тысяч рублей.
— Восемь тысяч, — повторила я.
— Это начало, мам. Так работает.
— Артём. Ты знаешь сколько стоит снять однушку в Москве?
— Я пока живу здесь.
Вот это я и боялась услышать. Не «восемь тысяч». А «пока живу здесь».
Он снимал каждый день. Иногда до часа ночи. Я слышала через стену — голос, потом тишина, потом опять голос. Отрабатывал подачу.
Я не заходила. Я вообще старалась не заходить без стука — это его пространство, я понимаю. Но я слышала. И один раз, когда проходила мимо открытой двери, увидела: он стоит перед камерой на штативе, говорит что-то в объектив, жестикулирует, улыбается. Натурально, легко — будто разговаривает с другом.
Я про себя думала: может, это у него правда получается. Потом говорила себе: нет, это иллюзия, молодёжь всегда думает что прославится.
Может, я сама была виновата. Может, слишком давила с университетом — он выбрал техническое, потому что я хотела, а не потому что любил. Я не знаю. Я правда не знаю.
Однажды он принёс мне ноутбук и показал аналитику. Среднее время просмотра, охваты, комментарии. Объяснял серьёзно, спокойно. — Видишь, мам, вот этот ролик зашёл лучше всего — он про ремонт, я думаю развить эту тему.
Я смотрела в экран. Цифры были. Реальные цифры.
— Но это не стабильно, — сказала я.
— Инженер тоже может попасть под сокращение.
Это был хороший аргумент. Я промолчала. Пошла на кухню — зачем-то переставила кружки в шкафчике, хотя они и так стояли нормально.
Разговор, который я не хотела, случился в апреле. Я пришла домой из поликлиники — была на плановом осмотре, ждала в очереди два часа, устала. На кухне стоял Артём и что-то ел стоя, прямо у холодильника.
— Мне написали из агентства, — сказал он. — Предлагают контракт. Ведение канала с их поддержкой, гарантированный доход тридцать пять тысяч плюс процент.
Я сняла пальто. Повесила.
— Это меньше, чем на заводе.
— Это старт, мам. С ростом.
— Артём. Тебе двадцать три.
— Я знаю.
— Через пять лет тебе будет двадцать восемь. Ты понимаешь, что будет, если это не взлетит?
— Буду знать, что попробовал.
Я посмотрела на него. Он стоял у холодильника и смотрел на меня — не агрессивно, не с обидой. Просто смотрел. Как взрослый.
Вот тогда что-то во мне треснуло.
Не сломалось. Именно треснуло — тихо, как лёд на луже, когда на него наступают и он ещё держит.
Запах борща со вчера — я с утра разогревала, он не ел. Гудел холодильник. За стеной у соседей работал телевизор — мужской голос, новости. Я смотрела на Артёма и думала почему-то о том, что у него мамины глаза. Я всегда это знала, но именно сейчас увидела снова — карие, с зелёным ободком.
Руки у меня были холодные. Я сжала их — пальцы не слушались.
— Ты думаешь я против тебя? — спросила я.
— Нет. Я думаю ты боишься за меня.
— Это одно и то же.
— Нет, мам. Не одно.
Он сказал это без жестокости. Просто сказал — как будто давно знал и ждал момента. Я стояла у вешалки и не знала куда идти. На кухню — там он. В комнату — там его оборудование, штатив в углу, свет на прищепке.
— Я вложила в тебя семьсот двадцать тысяч, — сказала я. Не хотела говорить. Сказала.
Он не удивился. Кивнул.
— Я знаю. И я верну. Только дай мне шанс вернуть так, как я умею.
Я не подписала тот контракт с агентством — не моя подпись там и не нужна была. Это его жизнь. Я это понимаю. Понимала, наверное, всегда — просто не хотела признавать.
Он подписал сам. В мае. Я узнала, когда он уже всё оформил.
Первые два месяца я не спрашивала ничего. Он снимал, монтировал, иногда выходил в ночь за кадрами города. Я готовила на двоих, потому что по-другому не умею, и ставила его тарелку в холодильник.
Потом однажды он пришёл вечером, сел за стол и сказал: — Мам, в этом месяце вышло шестьдесят четыре тысячи.
Я слушала. Ничего не сказала.
— Я хочу начать откладывать тебе.
— Не надо.
— Надо, — сказал он. — Мне надо.
Распечатка оффера с завода до сих пор лежит в ящике стола. Я иногда открываю ящик — не за ней, просто так, за ручкой или степлером — и вижу краешек. Не убираю. Выбросить тоже не могу.
Я думала, что буду права. Оказалось — просто боялась. Это не одно и то же. Он мне объяснил.
