— Мам, мы с Дашей расписываемся в марте. Помоги нам, пожалуйста. Больше не к кому.
Он сказал это в декабре, за ужином. Не попросил — сообщил. И я, как дура, кивнула, потому что смотрела на него и видела не тридцатилетнего мужика, а того мальчика с выбитым зубом, которому я говорила: главное — семья.
Квартиру я получила от предприятия в девяносто восьмом. Двушка на Новогиреево, пятый этаж, хрущёвка. Тридцать два квадрата плюс кухня шесть. Пока Костя рос — тесновато, но жили. После его армии я уже была одна, и как-то привыкла. Своё.
Я отдала ему её через полгода после свадьбы. Не продала — подарила. Нотариус спросил: вы уверены? Я сказала: да. Костя стоял рядом и смотрел в телефон. Даша улыбалась. Мне было пятьдесят восемь лет, и я думала, что делаю правильное.
Семь лет прошло с той минуты.
Я сняла комнату у Тамары Ивановны в Выхино — семнадцать тысяч в месяц, общая кухня, один туалет на двоих. Работала в поликлинике регистратором до шестидесяти двух, потом пенсия. Двадцать два с копейками. Иногда Костя привозил продукты. Иногда — нет.
В тот вечер, когда он позвонил и сказал: мам, у нас тут ситуация, — я как раз доедала гречку с котлетой из Пятёрочки. Поставила тарелку. Взяла телефон двумя руками.
Даша мне никогда не нравилась — и это моя проблема, не её. Она была вежливая, аккуратная, умела улыбаться именно в нужный момент. Когда они только начали встречаться, привезла мне орхидею на день рождения. Я поставила её на подоконник и смотрела, как та вянет, — орхидеи у меня никогда не приживались.
Ремонт в квартире они затеяли через год после свадьбы. Косте дали премию, Дашины родители добавили. Мне показали фотографии: снесённая стена между комнатой и кухней, новая плитка, встроенные шкафы. Я сказала — красиво. Что ещё говорить.
Потом Дашины родители переехали к ним. Официально — временно, пока мать не оправится после операции. Мать оправилась. Они остались. Костя как-то вскользь сказал: ну, тесно, конечно, но Даша хотела, чтоб они рядом были.
Я не спросила: а я где должна была быть в этой схеме?
Однажды приехала к ним — Костя звал на день рождения, ему исполнялось тридцать пять. Дашина мать, Людмила, стояла у плиты на моей кухне и помешивала борщ. Она повернулась и сказала: Нина Сергеевна, вы садитесь, мы сейчас накроем. Вежливо. Без злобы.
Я села за стол, который когда-то купила сама, и смотрела на незнакомые занавески.
За пять лет они три раза обещали, что заберут меня к себе. Три раза находилась причина, почему пока нельзя.
— Мам, Даша подала на развод.
Это он сказал мне в апреле. Я в тот момент перекладывала пакет с продуктами — доставала кефир, ставила на полку. Так и держала пакет в руках, пока он говорил.
— Она хочет квартиру. Юрист говорит — имеет право. Ты же дарила нам обоим, то есть в браке это совместно нажитое… вернее, нет, подожди, там сложно.
Я не сразу поняла. Переспросила: как дарила вам обоим? Договор дарения был оформлен на Костю — только на него. Я это помнила.
Он помолчал.
— Ну, она говорит, что ремонт они делали вместе, и деньги её родители вкладывали, и вообще они там прописаны…
Людмила и Дашин отец прописались в квартире два года назад. Костя тогда сказал — для больницы удобнее, полис переоформить. Я не стала спрашивать, зачем им московская прописка, если они и так в Москве жили.
Может, я сама виновата в том, что не хотела ничего замечать. Может, это удобнее — не замечать.
Я поставила кефир на полку. Сказала: ладно, я поняла. Повесила трубку. Пошла на кухню к Тамаре Ивановне — она как раз смотрела сериал, громко, с телевизора лился чужой скандал.
Встала у окна. За стеклом шёл дождь.
Подумала почему-то про орхидею.
Через неделю я поехала в МФЦ.
Очередь была длинная — человек двадцать, пластиковые стулья, запах хлорки и чего-то ещё, казённого. Я сидела и смотрела на номерок в руке — Е117. Табло показывало Е103. Сверху гудели лампы дневного света. Где-то в углу плакал ребёнок — монотонно, без надрыва, как будто просто напоминал о себе.
Рядом сидел мужчина в куртке. Левый ботинок у него стоптан сильнее правого. Я это заметила и сразу забыла, а потом снова заметила.
Руки лежали на коленях. Холодные — хотя в зале было не холодно.
Я думала о том, что квартира стоит сейчас, наверное, тысяч девять миллионов. Может, больше — Новогиреево подросло в цене. Я отдала её просто так, без ничего, потому что он же сын. Я думала об этом и чувствовала не злость — что-то другое. Как будто долго держала тяжёлое и наконец поставила — но рук не чувствуешь всё равно.
Табло щёлкнуло: Е104.
Косте я утром написала сообщение — коротко: мне нужны документы на квартиру, все копии, что есть. Он ответил через три часа: мам, зачем? Давай сначала поговорим. Я не ответила.
Юрист, к которому меня направили в МФЦ бесплатно — по льготе, — объяснил медленно и без лишних слов. Договор дарения оформлен на Костю единолично. Это его имущество, не совместно нажитое. Даша при разводе на квартиру претендовать не может. Но ремонт — это другое. Вложения в имущество супруга могут быть учтены. Суд будет смотреть на суммы.
— То есть квартира останется у сына? — спросила я.
— Скорее всего.
Я кивнула. Встала. Вышла на улицу.
Дул ветер. Я стояла на ступенях и думала не о Даше и не о суде. Думала о том, что Костя ни разу за эти семь лет не спросил: мам, как ты там, в комнате у чужой женщины?
Один раз спросил: тебе хватает денег? Я сказала: хватает. Мне не хватало.
В мае я позвонила нотариусу. Другому — не тому, что оформлял дарение.
Спросила про завещание.
У меня больше не было квартиры. Но была пенсия, был вклад — небольшой, тысяч двести восемьдесят, я откладывала с регистратуры, по чуть-чуть. И была племянница Вера, дочь сестры, которая звонила каждую неделю и иногда приезжала просто так, без повода.
Нотариус спросил: кого указываем наследником?
Я назвала Веру.
Костя позвонил вечером — видимо, почувствовал что-то. Спросил: мам, ты не хочешь поговорить? Я сказала: нет, Кость. Не сейчас.
Лишнюю тарелку я теперь не ставлю. Раньше ставила — автоматически, с советских времён, на случай если кто зайдёт. Отвыкла быстро.
Вклад он не получит. Это я знаю точно. И это — единственное, что сейчас у меня есть и что принадлежит только мне.
Семь лет я думала, что отдать — это и есть любовь. Оказалось, что нет. Оказалось, что отдать — это просто отдать.
