Ключ со скрежетом вошёл в замочную скважину. Я провернул его дважды, навалился плечом на тяжелую металлическую дверь и шагнул в полумрак прихожей. В нос сразу ударил запах жареного лука и чего-то кисловатого, похожего на вчерашние щи.
Я опустил спортивную сумку с вещами на пол. Выписка из кардиологического отделения лежала во внутреннем кармане куртки, жестко царапая грудь через тонкую ткань рубашки. Меня выписали в четверг, хотя Анна ждала меня только к вечеру пятницы. Я хотел сделать сюрприз. Восемь лет брака приучили меня к тому, что наши отношения всегда требовали от меня каких-то дополнительных усилий, постоянных доказательств любви. За эти восемь лет я вложил почти два с половиной миллиона рублей в ремонт этой ипотечной «трёшки», своими руками выравнивал стены по выходным, пока жена ездила к маме на дачу. Трижды я ловил её на переписках с бывшим мужем, трижды она клялась, что это просто обсуждение алиментов на их общего сына, который уже давно вырос и жил отдельно. Я верил, потому что очень боялся признаться себе, что потратил лучшие годы впустую. В свои сорок пять я всё ещё хотел нормальной семьи.
Я снял куртку и повесил её на крючок.
Рядом с моими домашними тапочками стояли стоптанные мужские кроссовки. Сорок четвертый размер. Замша на носах сбита, шнурки серые от уличной пыли. У меня сорок второй.
Я посмотрел на эти кроссовки. Потом перевел взгляд на вешалку. Поверх моего осеннего пальто висела чужая ветровка, из кармана которой торчала мятая пачка сигарет. Я не курю уже десять лет.
В квартире было тихо, только на кухне бормотал телевизор и звякала посуда. Я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, чувствуя, как неровно бьется сердце — тот самый тянущий ритм, который я так боялся снова услышать после больницы.
Я прошел по коридору и остановился в дверном проеме кухни.
За столом сидели трое. Моя тёща, Галина, стояла у плиты и помешивала что-то в сковороде. Анна сидела спиной к окну, обхватив двумя руками чашку с чаем. А напротив неё, на моем месте, сидел Игорь. Её первый муж. Он ел пельмени из моей глубокой синей тарелки, обильно поливая их майонезом.
Галина повернулась к плите, чтобы убавить огонь, и боковым зрением заметила меня. Лопатка в её руке замерла.
— Миша? — Галина быстро вытерла руки о кухонное полотенце. — Ты чего так рано? Врач же сказал, только в пятницу выпишут. Мы даже подготовиться не успели.
Голос у неё был суетливый, но совершенно обыденный. Как будто она просто не успела пропылесосить к приходу гостей, а не поселила в моей квартире бывшего мужа своей дочери.
Игорь перестал жевать. Он посмотрел на меня исподлобья, не выпуская вилку из руки. Анна резко поставила чашку на блюдце. Чай выплеснулся на скатерть, оставив расползающееся коричневое пятно.
— Миша, — сказала Анна. Она не встала. Просто смотрела на меня, а потом перевела взгляд на Игоря.
Я молчал. Левая рука инстинктивно легла на грудь, туда, где под ребрами всё ещё жила тупая боль. Девятнадцать дней в палате интенсивной терапии, капельницы, страх не проснуться утром. Анна приходила ко мне дважды. Ссылалась на завалы на работе. Её зарплаты в пятьдесят тысяч едва хватало ей на косметику и одежду, основную лямку в девяносто тысяч, из которых шестьдесят уходили на ипотеку, тянул я.
Я подошел к раковине, взял губку и принялся медленно оттирать засохшее пятно от кофе на столешнице. Губка скрипела.
— Что он здесь делает? — спросил я, не оборачиваясь.
Галина вздохнула и присела на табуретку рядом с холодильником.
— Миш, ну ты пойми ситуацию, — начала она примирительным тоном. — Игоря с работы поперли. Сокращения у них на складе в «Пятерочке». Хозяйка квартиры, которую он снимал, его выгнала за неуплату. Ему вообще идти некуда. А мы всё-таки не чужие люди, у них с Аней общий ребенок, хоть и взрослый уже. Ты в больнице лежал, комната свободная стояла. Ну не на улицу же его гнать?
Анна опустила голову и начала ногтем ковырять цветочный узор на клеенке.
— Мы думали, он до субботы поживет и съедет, — тихо сказала она. — Просто перекантуется пару дней.
Я бросил губку в раковину. Вода с неё капала на нержавейку. Кап. Кап.
— То есть, пока я лежал под капельницами после инфаркта, вы притащили в мой дом твоего бывшего мужа? — я посмотрел на Анну.
Она промолчала. Игорь отодвинул тарелку и откинулся на спинку стула. На нем была моя серая футболка, которую я покупал в прошлом году. Она обтягивала его плотный живот.
— Слышь, братан, — сказал Игорь. — Я тебя не стесню. Я на диване в гостиной сплю. Найду работу и свалю.
Я посмотрел на его шею. На ключице, чуть выше воротника моей серой футболки, багровел свежий след. Засос. Я перевел взгляд на Анну. У неё раскраснелись щеки, она судорожно поправила ворот своей блузки, словно пыталась что-то скрыть.
В голове мелькнула жалкая, постыдная мысль: «Может, я сам виноват? Я пахал по двенадцать часов, приходил домой мертвый, почти с ней не разговаривал. Может, ей просто не хватало тепла? Может, это ничего не значит?». Я ухватился за эту мысль, как за спасательный круг, не желая признавать, что весь мой брак был иллюзией.
Я открыл верхний шкафчик, достал чистый стакан, налил воды из графина. Поставил на стол. Потом снова взял губку.
В этот момент на столе завибрировал телефон Галины. Экран загорелся. Галина, видимо, от нервов или по привычке, ткнула пальцем в экран, случайно включив воспроизведение голосового сообщения, которое она только что пересылала своей сестре.
Динамик телефона громко, на всю кухню, воспроизвел голос самой Галины:
Да пусть поживет, Люба. Мишка всё равно после инфаркта слабенький, не выгонит он его, кишка тонка. А Анечка хоть с родным мужиком рядом побудет, Игорь-то её всегда любил. А этот со своей ипотекой никуда не денется.
Галина побледнела и судорожно схватила телефон, пытаясь выключить звук, но сообщение уже закончилось.
Тишина.
Только телевизор бубнил про прогноз погоды на завтра.
Воздух на кухне стал густым.
Запах чужого мужского пота, смешанный с дешевым дезодорантом, исходивший от моей футболки на Игоре, внезапно стал невыносимым. Он перебивал запах борща и забивался в легкие.
Гудел компрессор старого холодильника. Ровно, монотонно, с легким дребезжанием металлической решетки на задней стенке.
Я смотрел на магнитик из Сочи, прилепленный к дверце холодильника. Дельфин на магните висел криво, носом вниз. Я протянул руку и аккуратно поправил его, чтобы дельфин смотрел ровно горизонтально.
Холод столешницы под моими пальцами казался обжигающим. Левая рука начала слегка неметь от локтя до кисти. Я сжал кулак, чтобы разогнать кровь.
Под ногтем большого пальца я почувствовал мелкую неровность — глубокую царапину на пластике стола, которую я оставил ножом года три назад, когда резал хлеб без доски.
«Надо будет купить новые фильтры для воды», — подумал я совершенно отчетливо. «Красная лампочка на кувшине уже мигает. Надо не забыть зайти в Магнит».
— Ты с ним спишь? — мой голос прозвучал так спокойно, словно я спрашивал, который час.
Анна подняла глаза. В них не было ни вины, ни испуга. Только глухое раздражение человека, которого поймали с поличным и заставили объясняться.
— Миша, не устраивай сцен, — процедила она. — Тебя дома не бывает. А он… он просто меня понимает.
— Понимает, — повторил я.
— И вообще, это наша общая квартира! — вдруг повысила голос Анна, вставая из-за стола. — Я тоже за нее плачу! Я имею право приводить сюда кого хочу!
Игорь хмыкнул и скрестил руки на груди. Галина вжалась в табуретку, отвернувшись к окну.
Я кивнул. Один раз. Коротко.
Я не стал кричать. Не стал вышвыривать его вещи на лестничную клетку или бить посуду. Кардиолог сказал, что второй инфаркт я могу не пережить, а отдавать свою жизнь за право доказать что-то людям, которые вытирали об меня ноги, я не собирался.
Я развернулся, вышел в прихожую, наклонился и взял свою спортивную сумку, которую принес из больницы. Достал из кармана куртки ключи от квартиры. Молча положил их на тумбочку рядом с чужими кроссовками. Звон металла о дерево показался оглушительным.
Через два часа я снял убитую «однушку» на окраине за шестьдесят тысяч рублей. Риелтор в МФЦ смотрел на меня с подозрением, но договор оформили быстро. Вечером того же дня я зашел в банковское приложение и отменил автоплатеж по ипотеке. Квартира была оформлена в браке, долг был общим. Платить за гнездо, в котором моя жена спала со своим бывшим мужем под одобрительные кивки тёщи, я больше не собирался. Пусть банк разбирается с их «правами».
Стало легче. И страшнее — одновременно. Восемь лет жизни превратились в пепел за один час. Впереди были суды, раздел имущества, долгие разговоры с юристами и попытки вытащить свои вложенные деньги. Но главное произошло: я больше не был должен оправдывать чужие ожидания.
Вечером я сидел на продавленном диване в съемной квартире. На экране телефона светилось непрочитанное сообщение от Анны, длинное, состоящее из упреков и жалоб на то, что я поступил «не по-мужски».
Двадцать минут я смотрел на мигающий курсор в поле ответа. Потом удалил переписку, заблокировал номер и положил телефон экраном вниз на подоконник.
Восемь лет я пытался купить любовь, оплачивая чужие счета. Больше счетов не будет.
