Они стояли в прихожей рядом.
Два букета. В двух вазах. Её — белые хризантемы, крупные, дорогие. Мои —
красные розы, как всегда.
Я стоял с пальто в руках и смотрел на них.
Потом снял пальто. Повесил на крючок. Поставил свои цветы во вторую вазу, которую
Наташа держала на тумбочке для зонтов. Аккуратно. Медленно.
Не знал, что ещё делать.
Семнадцать лет я приносил цветы каждую пятницу. Не потому что праздник.
Не потому что поругались и надо мириться. Просто — пятница. Просто — Наташа.
Просто — я так решил в самом начале и держался.
Розы, тюльпаны, герберы — по сезону. Иногда одна ветка орхидеи, когда видел
в переходе у метро. Наташа каждый раз смеялась: «Опять ты со своим ритуалом». Но ставила. Всегда ставила.
**Те цветы были другими. Белые хризантемы — крупные, как на свадьбу или на похороны.
Я таких никогда не приносил.**
Из комнаты вышел Илья. Старший. Двадцать лет, второй курс. Увидел оба букета.
Посмотрел на меня.
Ничего не сказал. Развернулся. Ушёл обратно. Дверь закрылась тихо — не хлопнул.
Я ещё стоял в прихожей. Пальто на крючке. Два букета рядом.
Потом подумал: сколько я этих букетов принёс за семнадцать лет?
Посчитал. Пятьдесят два раза в год. Семнадцать лет.
Восемьсот восемьдесят четыре букета.
И вот теперь — чужой стоит рядом. В её вазе. В нашей прихожей.
Из кухни пахло жареной картошкой. Обычная пятница. Обычный вечер.
Я не мог войти в кухню. Стоял. Не знал — сколько.
Она вышла сама.
— Ты рано, — сказала Наташа.
Остановилась в дверях кухни. Халат. Тапочки. Волосы убраны наверх — как дома,
как всегда. На руках полотенце — вытирала руки.
Я посмотрел на неё. Потом на букеты. Потом снова на неё.
— Нет, — ответил я. — Я как обычно. В семь.
Она опустила взгляд на вазы. На секунду — не больше.
— А, да. — Голос ровный. — Лена из бухгалтерии принесла. Именины у неё. Угощала всех.
Я ничего не сказал.
Смотрел на хризантемы. Белые. Свежие — стебли только срезаны, лепестки ещё
не осели. Дорогие. Таких в бухгалтерии не дарят.
Наташа прошла мимо меня. В сторону ванной. Полотенце повесила на крючок рядом
с моим пальто.
— Картошка сейчас будет, — бросила через плечо. — Илья уже ждёт.
Я кивнул.
Когда она ушла за угол, я снова посмотрел на вазы.
Её цветы и мои. Стоят рядом. Как будто так и должно быть.
Я тогда ещё мог спросить. Мог сказать: «Наташа, подожди.»
Мог взять телефон и проверить — что-то. Не знаю что.
Но не спросил.
Пошёл в кухню. Сел за стол. Взял вилку.
Илья ужинал молча.
Обычно он рассказывал что-то — про университет, про друзей, иногда про игры,
в которых я не разбирался, но слушал. Сегодня — нет. Ел. Смотрел в тарелку.
— Как пары? — спросил я.
— Нормально.
Наташа поставила на стол хлеб. Налила мне чай, себе — воду. Движения
привычные, отточенные за семнадцать лет. Я знал эти движения наизусть.
Знал как она открывает холодильник — сначала тянет ручку, потом чуть
приподнимает дверцу, иначе не закрывается. Знал как она режет хлеб — от себя,
не к себе, мама научила. Знал всё.
Или думал, что знал.
Младший — Костя, семнадцать лет — был у друга. Не приехал к ужину.
Сказал ещё днём, Наташа передала. Значит, нас трое. Как бывает иногда.
Илья доел. Встал.
— Спасибо, — сказал матери. Мне — кивнул. Ушёл к себе.
Дверь закрылась тихо. Второй раз за вечер.
Мы остались вдвоём.
Наташа начала убирать тарелки. Я сидел с чаем. Смотрел на её руки.
Эти руки я знал лучше своих. Каждую жилку. Кольцо на безымянном —
я надевал сам, двадцать второго мая, двадцать три года назад, в ЗАГСе
на Тверской. Оно чуть не налезло тогда — пришлось крутить. Мы оба засмеялись.
Свидетель сказал что это хорошая примета.
— Наташ, — сказал я.
Она повернулась. Вопросительно. Спокойно.
— Кто принёс цветы?
Она помолчала. Одну секунду — не больше.
— Я же сказала. Лена из бухгалтерии.
— Наташ.
Она поставила тарелки в мойку. Повернулась ко мне спиной. Открыла кран.
Я смотрел на её спину. На завязанный халат. На волосы, выбившиеся из резинки.
Подумал вдруг — странно, совсем не про то: я не помню, когда последний раз
видел её с распущенными волосами. Она всегда убирала. Говорила — мешают.
А раньше, в самом начале, распускала вечером — садилась рядом, и они падали
ей на плечо. Я помнил этот запах.
Вода шумела. Тарелки звякали.
— Хризантемы дорогие, — сказал я наконец. — Такие не дарят в бухгалтерии.
Наташа закрыла кран. Долго вытирала руки полотенцем.
— Андрей, — начала она.
— Не надо, — ответил я. — Не говори ничего. Пожалуйста.
Она замолчала.
Кран капал. Один раз. Потом ещё раз. Мы давно собирались вызвать сантехника.
Я встал. Вышел из кухни. Прошёл мимо прихожей — мимо двух ваз —
и закрылся в спальне.
Лёг поверх одеяла. Не раздевался.
Думал: может, я виноват тоже. Может, давно не замечал чего-то.
Пропадал на работе — это правда. В последние года три — особенно.
Домой приходил поздно, говорил устал, ложился. Наташа что-то рассказывала —
про детей, про соседей, про что-то своё — а я засыпал на середине.
Может, давно что-то менялось. А я приносил цветы в пятницу и думал — всё хорошо.
**Восемьсот восемьдесят четыре букета. И ни разу не спросил: как ты?
По-настоящему — как ты?**
Ночью в дверь постучали.
Не Наташа — я узнал по стуку. Илья.
— Войди, — сказал я.
Он открыл дверь. Остановился на пороге. В комнате темно — я не зажигал свет.
Из коридора падала полоска — желтоватая, от ночника в прихожей.
Илья стоял в этой полоске. Большой уже — выше меня на голову, плечи широкие.
А лицо — как в детстве. Смотрит так же.
Он не сказал ничего. Просто вошёл. Сел рядом на кровать.
Мы молчали.
За окном шёл дождь. Тихий, октябрьский. Капли на стекле.
Я смотрел в потолок. Думал — о чём говорить? О том что видел в прихожей?
О том что понял на кухне? О том что лежу одетый поверх одеяла и не могу
заставить себя раздеться?
— Пап, — сказал Илья.
— Я знаю, — ответил я.
Он помолчал.
— Давно?
— Не знаю. Сегодня — первый раз увидел.
Илья кивнул. Снова помолчал.
— Я видел месяц назад. Случайно. Они не заметили.
Месяц.
Я не спросил — что именно. Не хотел знать подробностей. Просто — месяц.
Значит, Илья носил это сам. Двадцатилетний парень. Носил и молчал.
Потому что не знал — говорить ли отцу. Потому что не хотел быть тем, кто скажет.
Я почувствовал — не злость. Что-то другое.
Левый ботинок. Я вдруг увидел его у двери — я бросил, когда вошёл.
Шнурок развязан. Давно — ещё с метро, наверное. Я в детстве завязывал Илье
шнурки. Учил. Он долго не мог — правую петлю всегда делал слабее левой.
Помню его руки — маленькие, пальцы торчат, старается.
Я отвернулся к стене. Не сразу.
— Спасибо что пришёл, — сказал я наконец.
Илья встал. Постоял секунду.
— Пап. Ты не уходи никуда сегодня, ладно?
Я не ответил. Он понял по-своему — что остаюсь. Кивнул. Вышел.
Дверь закрылась в третий раз за вечер.
Тихо.
Я лежал и смотрел туда, где стоял ботинок.
Шнурок развязан. Я не встал его завязать. Просто смотрел.
Утром Наташа ждала меня на кухне.
Встала раньше. Сварила кофе — мне, не себе. Знала как я пью. Без сахара,
чуть больше молока.
Я сел. Взял кружку.
Она сидела напротив. Не говорила ничего. Смотрела на стол.
Потом подняла глаза.
— Андрей, — начала она. Голос другой — не вчерашний. — *Я не знаю,
как это объяснить.*
— Не надо объяснять, — сказал я.
— *Но я хочу, чтобы ты знал: ты всё делал правильно. Цветы. Всё.
Это был я. Это моя…*
Она замолчала. Не договорила.
Я смотрел на неё. На это лицо — сорок пять лет, я знал каждую черту.
Первый раз увидел в институте, на третьем курсе. Она стояла у расписания
и искала что-то — аудиторию, кажется. Я подошёл. Помог.
Через три года мы расписались. Через четыре — родился Илья.
— Наташ, — сказал я. — Я сегодня заберу кое-что. Не всё. Потом договоримся.
Она кивнула. Не заплакала. Только сжала кружку двумя руками — у неё всегда
мёрзли руки, даже летом.
Я встал. Прошёл в прихожую.
Там ещё стояли обе вазы. Белые хризантемы и мои красные розы.
Я постоял. Взял свои — вынул из воды. Стряхнул капли.
Хотел выбросить. Потом подумал — зачем. Цветы ни при чём.
Поставил обратно.
Надел пальто. Взял ключи.
Две вазы остались стоять рядом в прихожей. Я вышел и закрыл дверь.
Позвонил Илье уже с улицы. Он взял после первого гудка.
— Буду у Серёги, — сказал я. — Телефон не выключу. Если что — звони.
— Хорошо, — ответил Илья. Помолчал. — Пап.
— Да.
— Ты приедешь на воскресенье? Костя хотел…
— Приеду, — сказал я. — Обязательно.
Я дошёл до угла. Остановился.
Посмотрел на дом. Пятый этаж, крайнее окно — кухня. Там горел свет.
Семнадцать лет я выходил из этого дома и возвращался. Каждую пятницу —
с цветами. Каждое утро — с одной мыслью: вернусь вечером.
Я стоял и смотрел на окно.
Свет не погас.
Я пошёл.
Прощай, Наташа. Прости меня — за всё, чего не замечал. И за всё,
что замечал — и молчал.
Правильно ли он поступил — ушёл тихо, без слов, без скандала?
Или должен был сказать всё — в лицо, до конца?
