В ванной стоял густой, тяжелый пар, пахнущий дешевым детским мылом и застарелой болезнью. Анна тяжело дышала, убирая со лба прилипшую влажную прядь волос. Одной рукой она придерживала крупное, обмякшее тело отца, сидящего на специальном пластиковом стуле прямо в чугунной ванне, а другой поливала его из душа.
Михаил Иванович, когда-то крепкий мужчина, мастер цеха на заводе, гнувший подковы на спор, теперь казался уменьшившимся вдвое. Левая сторона его тела висела плетью. Вода стекала по его впалой груди, по дряблым рукам, по шраму от аппендицита.
Анна намылила губку. Движения её были отточенными, механическими — за восемь месяцев она научилась мыть взрослого мужчину так, чтобы не сорвать спину окончательно, хотя поясница по ночам уже горела огнем.
Отец смотрел в стену, покрытую старым советским кафелем. Его правая, здоровая рука нервно сжимала край пластикового сиденья. Нижняя губа предательски дрожала.
— Прости меня, Анюта… — слова давались ему тяжело, язык после инсульта слушался плохо, превращая речь в вязкую, тягучую кашу. — Прости, что я не умер тогда… в скорой…
Анна замерла. Губка с пеной выпала из её рук и шлепнулась на дно ванны. Ком подкатил к горлу такой огромный и колючий, что стало больно дышать. Она выключила воду, наклонилась и, не обращая внимания на то, что её домашняя футболка намокла насквозь, крепко обняла мокрого, дрожащего старика.
Она поцеловала его в мокрое, костлявое плечо.
— Ты мой герой, пап. Слышишь? Ты мой самый главный герой. И мы со всем справимся.
Михаил Иванович тихо, беззвучно заплакал, отвернув лицо к стене. Для него, человека, который всю жизнь был стеной и опорой, эта беспомощность была страшнее смерти. Анна быстро схватила большое махровое полотенце, стараясь скрыть собственные слезы.
Дверь в ванную приоткрылась. В щель заглянул Игорь.
— Помочь вытащить? — голос мужа был ровным, но в нем сквозила та самая смертельная усталость, которая поселилась в их квартире с прошлого ноября.
— Да, давай, — кивнула Анна.
Игорь, закатав рукава рубашки, подошел к ванне. Он профессионально, без брезгливости, подхватил тестя подмышки. Анна взяла за ноги. Вдвоем они перенесли Михаила Ивановича на заранее расстеленную на кровати впитывающую пеленку. Компрессор противопролежневого матраса привычно заурчал в тишине комнаты.
Пока Анна одевала отца и обрабатывала покраснения камфорным спиртом, Игорь стоял у окна, глядя на темнеющий двор типичной панельной пятиэтажки.
— Чайник поставишь? — тихо спросила Анна, укрывая отца одеялом.
— Уже поставил, — сухо ответил муж и вышел на кухню.
───⊰✫⊱───
На кухне слабо мигала лампочка. На столе лежала стопка неоплаченных квитанций, упаковка дорогих памперсов для взрослых и яркий глянцевый буклет, который Игорь принес вчера. На буклете улыбающаяся медсестра везла по осеннему парку благообразного старичка в коляске. Надпись гласила: «Пансионат «Сосновый бор» — достойная старость для ваших близких».
Анна села на табуретку, чувствуя, как гудят ноги. Игорь поставил перед ней кружку с чаем.
— Ань, мы должны поговорить, — Игорь сел напротив, сцепив руки в замок. — Я сегодня звонил туда. В «Сосновый бор». Там освободилось место на первом этаже.
Анна молча смотрела на плавающую в чае чаинку.
— Игорь, мы же это обсуждали. Я не сдам отца в приют.
— Это не приют! — голос Игоря стал громче, но он тут же осекся, покосившись на дверь комнаты. — Это современный реабилитационный центр. Там круглосуточные сиделки, врачи, массаж. Ань, посмотри на себя. Тебе тридцать четыре года. У тебя под глазами черные круги, ты за последние полгода ни разу не купила себе новую вещь. Ты живешь от смены памперса до приема таблеток!
— Он мой отец, — упрямо повторила Анна, глядя исподлобья. — Он меня вырастил. Один. Когда мама умерла, мне было семь. Он работал в две смены, чтобы у меня были репетиторы, чтобы я поступила в институт. Он ни разу даже женщину в дом не привел, боялся, что мачеха меня обидит. А теперь, когда он упал, я должна сдать его чужим людям?
Игорь с силой потер лицо руками. Было видно, что этот разговор дается ему не легче, чем ей.
— Ань, я его очень уважаю. Правда. И я помогал тебе все эти восемь месяцев. Я мыл его, я таскал его на себе, я выбивал эту чертову коляску в МФЦ, ругаясь с чиновниками. Но я больше не могу. Мы больше не можем!
Он подался вперед, заглядывая ей в глаза.
— Ань, мы хотели ребенка. Помнишь? Мы копили на второе ЭКО. А теперь все наши деньги уходят на лекарства, сиделок на те часы, пока мы на работе, и врачей. Наша жизнь остановилась. Я хочу приходить домой и обнимать жену, а не дежурную медсестру. Я хочу, чтобы в доме пахло пирогами, а не камфорой и мочой.
Анна почувствовала, как внутри все сжимается от несправедливости. Игорь был прав. В каждом его слове была железобетонная логика. Пансионат стоил восемьдесят пять тысяч в месяц. Это больше, чем вся её зарплата. Игорю придется тянуть всё на себе.
— Они там умирают от тоски, Игорь. Я читала форумы. Каким бы золотым ни был уход, они понимают, что их выбросили.
— А мы с тобой от чего сейчас умираем? — жестко парировал муж. — Я не прошу его бросить на улице. Я буду сам оплачивать этот пансионат. Будем ездить к нему каждые выходные. Ань, я хочу нормальную семью. Если мы оставим все как есть… мы просто похороним себя заживо в этой квартире.
Анна молчала. Тишину нарушал лишь гул старого холодильника и отдаленный шум машин за окном.
— Я дал залог, — тихо, но твердо сказал Игорь. — За первый месяц. В субботу за ним может приехать спецтранспорт.
Анна резко подняла голову. В её глазах вспыхнул гнев.
— Ты решил это за моей спиной?!
— Кто-то должен был принять взрослое решение! Ты погрязла в чувстве вины и не видишь, что мы катимся в пропасть!
───⊰✫⊱───
Анна вскочила из-за стола, едва не опрокинув кружку, и выскочила в коридор. Ей нужно было вдохнуть, успокоиться. Она подошла к приоткрытой двери комнаты отца.
В комнате горел ночник. Михаил Иванович лежал с закрытыми глазами, но Анна слишком хорошо его знала. Мелкая дрожь здоровой руки выдавала его с головой. Он не спал. И, судя по тонким стенам их хрущевки, он слышал каждое слово из кухни.
Анна шагнула к кровати.
— Пап? — прошептала она.
Отец открыл глаза. В них стояли слезы, которые он даже не пытался смахнуть. Здоровой рукой он нашарил на тумбочке блокнот и толстый маркер — так они общались в дни, когда речь совсем отказывала. Он неуклюже, криво вывел на бумаге несколько слов и протянул дочери.
Анна взяла блокнот. Крупные, дрожащие буквы гласили:
ИГОРЬ ПРАВ. СДАЙТЕ. Я УСТАЛ.
Анна посмотрела на отца. В его взгляде не было обиды. Была только бездонная, разрывающая сердце мольба. Мольба старика, который понял, что стал якорем, тянущим на дно корабль собственной дочери.
Перед глазами Анны внезапно пронеслась вся её жизнь. Вот ей десять, она заболела воспалением легких, и отец ночами сидит у её кровати, прикладывая холодное полотенце ко лбу. Вот ей шестнадцать, выпускной в музыкальной школе, и он, в единственном своем выходном костюме, гордо дарит ей огромный букет гладиолусов. Вот день её свадьбы с Игорем, отец танцует с ней, смеется и говорит: «Теперь я спокоен, моя девочка в надежных руках».
А теперь этот сильный, гордый человек просит сдать его в богадельню, чтобы не мешать ей жить.
«Если я сейчас соглашусь, — подумала Анна, чувствуя, как леденеют кончики пальцев, — я, может быть, спасу свой брак. Я, может быть, рожу ребенка. Но как я буду смотреть этому ребенку в глаза? Как я буду учить его любви и верности, если сама предам того, кто отдал мне всё?»
Она аккуратно вырвала листок из блокнота, разорвала его на мелкие кусочки и бросила в мусорную корзину.
— Даже не думай, — твердо, чеканя каждое слово, сказала Анна, глядя прямо в глаза отцу. — Пока я дышу, ты будешь дома. Ты меня понял?
Отец зажмурился, из-под век снова покатились слезы. Анна поправила ему одеяло и вышла в коридор.
───⊰✫⊱───
Игорь стоял в прихожей. Он уже надел куртку и держал в руках ключи от машины. Видимо, разговор на кухне стал последней каплей для него тоже.
— Ань, — его голос звучал глухо. — Я поеду переночую к матери. Нам обоим надо остыть. Завтра пятница. У тебя есть сутки, чтобы подумать. Если в субботу он не едет в пансионат… я не знаю, Ань. Я просто так больше не могу.
Это был ультиматум. Не злой, не истеричный, а страшный в своей усталой обыденности. Игорь предлагал ей выбор между прошлым и будущим. Между долгом дочери и счастьем женщины.
Анна подошла к шкафу. Открыла дверцу. Достала спортивную сумку Игоря, с которой он обычно ходил в спортзал — в ту прошлую жизнь, где у них еще были силы на спортзалы.
Она молча начала складывать туда его вещи. Свитера, джинсы, бритвенный станок из ванной, зарядку для телефона.
Игорь наблюдал за ней округлившимися глазами.
— Аня… ты что делаешь?
— Собираю тебе вещи, — ровным, чужим голосом ответила она, застегивая молнию на сумке. — Чтобы тебе завтра не пришлось за ними возвращаться.
Она поставила сумку к его ногам.
— Ань, ты в своем уме? — Игорь побледнел. — Ты сейчас своими руками рушишь нашу семью! Из-за чего? Из-за гордыни? Я же не бросаю его, я плачу за лучший уход! Ты понимаешь, что ты останешься одна? С лежачим больным, без денег, без мужа, без детей?! Ты ставишь крест на себе!
— Я не ставлю крест, Игорь, — Анна посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было ни слез, ни сомнений. — Я просто не могу построить свое счастье на предательстве. Ты хороший человек. Ты правда много для нас сделал. Но если для того, чтобы быть твоей женой, я должна выбросить отца, как сломанную мебель… значит, я плохая жена. Прощай.
Она открыла входную дверь.
Игорь стоял несколько секунд, тяжело дыша. В его глазах мешались боль, непонимание и гнев. Он подхватил сумку, шагнул на лестничную клетку и обернулся.
— Ты пожалеешь об этом, Аня. Когда-нибудь ты проснёшься в этой провонявшей лекарствами квартире совершенно одна, и поймешь, какую ошибку совершила.
— Может быть, — тихо ответила она. — Но сегодня я сплю с чистой совестью.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок.
Анна прислонилась спиной к холодной металлической двери и медленно сползла на пол. Она закрыла лицо руками. Слез не было. Было только ощущение звенящей пустоты и страх перед завтрашним днем. Игорь был прав во всем: впереди её ждали годы безденежья, тяжелого физического труда, одиночества и угасания собственной молодости. Она знала это.
Но затем из глубины квартиры раздался тихий, шаркающий звук. Это отец пытался здоровой рукой дотянуться до стакана с водой на тумбочке.
Анна вытерла сухое лицо, поднялась с пола и, поправив сбившуюся на плече футболку, твердым шагом пошла в комнату.
— Я здесь, пап, — сказала она, входя в спальню и перехватывая стакан. — Я здесь. Пей.
Она присела на край кровати, поддерживая его голову. В желтом свете ночника её лицо казалось старше своих лет, но впервые за долгие месяцы на нем не было печати вечной раздвоенности. Выбор был сделан. Страшный, ломающий жизнь, нелогичный, но единственно возможный для неё выбор.
