Запах камфоры въедался в кожу. Казалось, я сама начала пахнуть старым, больным телом, пыльными коврами и немытой посудой.
Я отжала влажное полотенце над пластиковым тазом. Вода была мутной, мыльной.
Протёрла бабушке спину. Она дышала тяжело, с присвистом, но лицо её было абсолютно спокойным.
Больше того — бабушка улыбалась во сне.
Тонкие, бледные губы чуть дрогнули и растянулись. Ей снилось что-то хорошее. Может быть, лето семьдесят шестого года. Может быть, дед, когда он ещё был жив и носил её на руках.
Там, в своём угасающем разуме, она была счастлива. А я здесь, в реальном мире, медленно сходила с ума.
Четырнадцать месяцев я спала урывками. По два, иногда по три часа. Бабушка путала день с ночью, могла встать, попытаться пойти на кухню, упасть. Могла начать кричать, зовя давно умерших родственников.
Двадцать четыре часа в сутки я принадлежала не себе. Моя жизнь сузилась до периметра двухкомнатной хрущёвки, заставленной советской мебелью.
Телефон на тумбочке молчал. Он молчал уже полгода. Подруги перестали звонить ещё прошлой осенью. Сначала они звали меня в кафе, на дни рождения, просто погулять. Я отказывалась. Говорила, что не с кем оставить бабушку.
Потом они стали писать всё реже. А потом мне пришло последнее сообщение от Леры.
Даш, мы идём в бар в пятницу. Тебя даже не зову, знаю, что ты привязана. Держись там!
И всё. Больше никто не пытался вытянуть меня из этого болота. Я стала для них призраком. Девушкой, которая добровольно похоронила себя заживо в двадцать семь лет.
Но самое постыдное было не в этом. Самое постыдное — это то, почему я вообще здесь оказалась.
Год назад я ненавидела свою работу в отделе логистики. Ненавидела начальника, который орал матом, ненавидела график, вечные переработки. И когда бабушка слегла, а мама в панике начала искать сиделку, я сама предложила этот вариант.
Я уволилась. Сказала себе, что совершаю благородный поступок. Спасаю семью.
На самом деле я просто сбежала. Спряталась за больной бабушкой от взрослой жизни, с которой не справлялась. И захлопнула ловушку собственными руками. Мама пообещала, что квартира потом достанется мне, и я решила, что это честная сделка.
Но тогда я ещё не знала, какова настоящая цена этой сделки. И как быстро мама привыкнет к тому, что меня больше не существует.
───⊰✫⊱───
Мама приехала в субботу утром. Своим ключом открыла дверь, долго шуршала пакетами в коридоре.
Пять раз за год мама приезжала на выходные. Всего пять раз за четырнадцать месяцев. Она жила на другом конце города, работала главным бухгалтером и всегда была чудовищно, непроходимо занята.
Я вышла из комнаты, вытирая руки о старые спортивные штаны.
— Спит? — спросила мама громким шёпотом, выкладывая на кухонный стол дешёвое печенье и пакет молока.
— Только уснула, — тихо ответила я. — Ночью буянила. Искала паспорт, собиралась ехать в деревню.
Мама сочувственно покачала головой, но в глаза мне не посмотрела. Она включила чайник, сняла пальто, поправила идеальную укладку. От неё пахло дорогим парфюмом, свежим воздухом и свободой. Тем миром, из которого меня вычеркнули.
— Тяжело с ней, конечно, — вздохнула мама, садясь на табуретку. — Но что поделать. Возраст. Спасибо тебе, Дашка. Я бы с ней не справилась. С моей гипертонией и графиком отчётностей — я бы просто слегла рядом.
Она говорила это так гладко, так привычно. Её логика была железобетонной: она зарабатывает деньги, она оплачивает коммуналку, покупает продукты и памперсы. А я — её инвестиция в спокойствие.
— Мам, мне нужно уйти завтра вечером, — сказала я, садясь напротив. — Хотя бы на пару часов. Просто пройтись. Выпить кофе не на этой кухне. Пожалуйста, посиди с ней.
Мама замерла с чашкой в руках. Её брови медленно поползли вверх.
— Даш, ну какой кофе? — голос стал мягким, но с металлическими нотками. — Я устала как собака. У меня квартальный на носу. Я приехала просто проверить вас и выспаться.
— Я не выходила из дома две недели, — я почувствовала, как пересохло в горле. — Я не прошу многого. Два часа.
— Начнётся, — мама закатила глаза. — Сначала два часа, потом полдня. Ты же всё равно дома сидишь. От чего тебе отдыхать? От телевизора?
Она искренне не понимала. В её картине мира я была бездельницей, которой повезло. Меня кормят, мне есть где жить. А то, что я мою чужое тело, убираю нечистоты, слушаю бред и не сплю ночами — это так, мелкие бытовые неудобства.
───⊰✫⊱───
Вечером мы сидели в зале. Бабушка спала в своей комнате. Телевизор работал без звука — мелькали яркие кадры какого-то ток-шоу.
Мама листала что-то в телефоне, периодически улыбаясь экрану. Я штопала наволочку. Простая, монотонная работа, которая не требовала мыслей.
— Слушай, Даш, — вдруг сказала мама, не отрываясь от экрана. — Я тут подумала. Тебе же не к спеху какие-то крупные покупки?
Я подняла голову.
— Смотря что считать крупными. У меня зимние ботинки порвались. Я просила перевести пять тысяч, помнишь?
Мама поморщилась, словно от зубной боли.
— Да помню я. Просто тут такое дело… — она наконец отложила телефон. — Мы с Вадимом решили съездить в Турцию. В октябре. Цены сейчас просто смешные, бархатный сезон. Мне врач давно говорил, что нужен морской воздух.
Вадим был её новым мужчиной. Они встречались полгода, и мама словно помолодела лет на десять.
— В Турцию? — я отложила иголку. Пальцы почему-то стали холодными. — А ботинки? А памперсы для бабушки? Ты говорила, что на этот месяц бюджет впритык.
— Ну перебьёшься как-нибудь! — мама резко повысила голос, защищаясь. — Что ты прицепилась к этим ботинкам? Ты куда в них ходить собралась? До аптеки можно и в осенних добежать!
Я смотрела на её возмущённое лицо. На золотые серёжки в ушах. На свежий маникюр.
— Я не прошу на Мальдивы, мам. Я прошу на базовые вещи. Я ухаживаю за твоей матерью.
— А я оплачиваю твою жизнь! — отрезала она. — Кто тебя кормит, Даша? Кто платит за свет, который ты жжёшь ночами? Ты уволилась сама! Тебя никто не заставлял. Могла бы нанять сиделку за свои деньги.
За свои деньги.
Слова повисли в воздухе. Я сжала ткань наволочки так, что побелели костяшки.
Она ведь была права. По-своему, но права. Я сама уволилась. Я спряталась. Я позволила сделать из себя бесплатную прислугу, утешаясь тем, что однажды мне достанется эта пропахшая мочой и старостью квартира.
— Ты обещала, что мы будем делить расходы и время, — тихо сказала я. Это было хуже крика.
— Я много чего обещала! — мама встала, одёргивая блузку. — Я всю жизнь на вас пахала. Сначала на отца твоего, потом на тебя, теперь на мать. Имею я право хоть раз в жизни пожить для себя? Имею право на счастье?!
Она отвернулась и быстро вышла на кухню. Хлопнула дверца холодильника.
Я осталась сидеть в полутьме. Ток-шоу на экране беззвучно разевало рты.
Мама хотела жить. Это было понятно. Она не была монстром. Она была уставшей женщиной, которая нашла лазейку, чтобы сбросить с себя крест. И этой лазейкой стала её собственная дочь.
Я думала: а может, я действительно неблагодарная? Она меня вырастила. Она платила за институт. Может, это и есть мой долг — сидеть здесь, пока бабушка не уйдёт, а потом выйти в тридцать с лишним лет в пустоту, без карьеры, без друзей, без навыков?
Но потом я вспомнила, как Вадим смотрел на эту квартиру в свой единственный визит. Как хозяйски простукивал стены.
Я встала. Подошла к маминому телефону, который она оставила на диване. Экран загорелся от пришедшего уведомления.
Бронь подтверждена. Вылет 15 октября.
До 15 октября оставалось две недели. Она даже не собиралась меня спрашивать. Она просто поставила меня перед фактом.
───⊰✫⊱───
Ночью я зашла к бабушке.
В комнате было душно, несмотря на приоткрытую форточку. Пахло мазью и застоявшимся временем.
Бабушка спала. И снова улыбалась.
Я подошла ближе. В тусклом свете уличного фонаря были видны глубокие морщины на её лице.
Вдруг она открыла глаза. Мутные, выцветшие, ничего не выражающие.
— Толя? — позвала она скрипучим голосом. — Толя, ты пришёл?
Толя — это мой дед. Он умер десять лет назад.
— Нет, бабуль. Это я, Даша, — я поправила ей одеяло.
Она заморгала, фокусируя взгляд. На секунду мне показалось, что пелена безумия спала, и она смотрит на меня совершенно осознанно.
— Ты чего тут сидишь? — вдруг чётко, без старческой каши во рту, спросила она. — Иди домой. Тебе уроки делать надо.
Она снова провалилась в прошлое. В то время, когда я была школьницей, а у неё ещё были силы на жизнь.
Я огляделась.
Левый край обоев у окна отходил от стены. Я подклеивала его ещё в марте. Бесполезно.
Из крана на кухне капала вода. Кап. Кап. Кап. Время уходило. Моё время. Моя молодость утекала в этот пластиковый таз с мутной водой, в эти стирки, в эти бессонные ночи.
А мама в соседней комнате спала сном праведника, предвкушая шведский стол и тёплое море.
Холодильник гудел. Часы тикали. Мир не остановился.
Я стояла посреди комнаты и физически чувствовала, как захлопывается крышка моего гроба. Если я останусь здесь в октябре — я останусь здесь навсегда. Квартира, которую мне обещали, станет моей тюрьмой, а потом, скорее всего, мама найдёт способ её продать, чтобы купить что-то вместе с Вадимом.
Я просто удобная функция. Бесплатный круглосуточный стационар.
Я вышла в коридор. Достала с антресолей свой старый рюкзак. Тот самый, с которым я ходила на тренировки, когда у меня ещё была своя жизнь.
— Прости, бабушка, — прошептала я в темноту. — Прости меня.
Я начала скидывать в рюкзак вещи. Джинсы, футболки, бельё, ноутбук. Всё уместилось в одну сумку. Оказалось, за этот год я не нажила ничего, кроме мешков под глазами.
───⊰✫⊱───
Утром мама проснулась поздно. Я сидела на кухне, одетая. Рюкзак стоял у входной двери.
Она вошла, зевая, завязывая пояс шёлкового халата. Потянулась к чайнику.
— Ну что, буянила ночью? — спросила она будничным тоном.
— Нет. Спала, — я встала из-за стола. — Мам, я ухожу.
Она замерла. Чайник в её руке слегка дрогнул.
— В смысле — уходишь? Куда? В магазин?
— Совсем. Я сняла комнату. У Леры, моей бывшей подруги, сестра сдаёт. Я написала ей ночью, она согласилась пустить меня прямо сегодня.
Мама медленно поставила чайник на плиту. Её лицо пошло красными пятнами.
— Ты в своём уме? — голос сорвался на визг. — Какая комната?! А бабушка?! Ты на кого её бросаешь?!
— На тебя, — я смотрела ей прямо в глаза. Мой голос не дрожал. — Это твоя мать. Не моя. Я отдала ей и тебе четырнадцать месяцев своей жизни. Моя смена окончена.
— Да ты… да ты просто дрянь эгоистичная! — мама шагнула ко мне. — Ты знаешь, что у меня билеты! Знаешь, что у меня Вадим! Я работаю, я не могу с ней сидеть!
— Тогда найми сиделку. Или отмени Турцию. Ты взрослая женщина, мам. Решай свои проблемы сама.
Я развернулась, подошла к двери и достала из кармана ключи. Положила их на тумбочку. Звон металла в тишине прозвучал как выстрел.
— Квартиру ты не получишь! — крикнула мама мне в спину. — Слышишь? Я её Вадиму отпишу! Ты мне больше не дочь!
Я открыла дверь. Вышла на лестничную клетку. Воздух в подъезде показался мне самым вкусным и чистым на свете.
Я спустилась на первый этаж, вышла на улицу. Осенний ветер ударил в лицо.
Мне было страшно. У меня было всего десять тысяч на карте и никакой работы впереди.
Правильно ли я поступила, оставив беспомощного человека на того, кто не хочет о нём заботиться? Не знаю. Наверное, кто-то скажет, что я предательница.
Но впервые за полтора года я вдохнула полной грудью.
Как вы считаете, я действительно неблагодарная дочь, которая бросила семью в беде, или имела право спасти свою жизнь, пока не стало слишком поздно?
