Сижу и жду, пока закипит чайник.
За окном темнеет. Андрей задержится — как обычно. Дима делает уроки в комнате, Кирилл сидит в телефоне. Обычный вторник. Ничего особенного.
Я думала, что умею в этом жить — в этом «ничего особенного». Двенадцать лет брака. Двое детей. Квартира в девятиэтажке на улице Строителей. Работа, магазин, ужин, спать. Потом снова.
Я думала, что это и есть нормальная жизнь.
— Мам, а почему ты не умеешь делать такие пироги, как бабушка Люда?
Дима стоял в дверях кухни. Семь лет, лохматый, с карандашом за ухом.
— Умею, — сказала я. — Просто некогда.
— Бабушка говорит, что у тебя всегда некогда.
Я промолчала. Налила кипяток в кружку.
— Она говорит, что она наша настоящая мама. Потому что всегда дома.
Чайник был в руке. Я поставила его на плиту. Медленно. Аккуратно.
— Что она говорит?
Дима уже ушёл обратно в комнату. Карандаш выпал из-за уха на пол. Он не заметил.
Я стояла у плиты и смотрела на этот карандаш.
Бабушка Люда жила в доме напротив. Пятиэтажка, второй этаж. Пять минут пешком. Когда умер свёкор — восемь лет назад — она стала приходить каждый день. Сначала «помогала». Потом просто приходила. Потом дети сами бежали к ней после школы, не заходя домой.
Я работала. Бухгалтер на заводе, квартал закрывается — я до восьми. Андрей говорил: «Мама помогает, что плохого?» Я говорила: «Ничего». Думала: потерплю. Так надо. Ради детей.
Я думала, что дети понимают — мама работает. Мама устаёт. Но мама любит.
Карандаш лежал на линолеуме. Жёлтый, с синим ластиком на конце.
Я наклонилась и подняла его.
* * *
Андрей пришёл в половине десятого. Разогрел суп, сел за стол, уткнулся в телефон.
— Дима что-то сказал сегодня, — начала я.
— Угу.
— Андрей.
— Что?
Я села напротив.
— Твоя мать говорит детям, что она их настоящая мама.
Он поднял глаза от телефона. Посмотрел на меня. Потом обратно в тарелку.
— Ну ты же знаешь маму. Она пошутила, наверное.
— Дима не понял, что это шутка.
— Марин. — Он отложил ложку. — Ты сейчас серьёзно из этого делаешь проблему?
— Я хочу с ней поговорить.
— Не надо. Ты её расстроишь, она потом неделю не будет приходить, а мне детей не с кем оставить когда ты на работе.
Я молчала.
— Она помогает. Забесплатно. Всё время. Просто поблагодари её и всё.
Он доел суп. Ушёл в душ. Я сидела за столом и смотрела на его пустую тарелку.
Я думала тогда — ладно. Поговорю сама. Без скандала, без Андрея. Просто объясню. Взрослые женщины, разберёмся.
Это было моей ошибкой.
* * *
На следующий день я пришла к свекрови после работы. Без звонка.
У Людмилы всегда пахло пирогами. В этот раз — яблочными. На холодильнике висели рисунки Димы. Человечки с огромными головами и подписью «баба Люда» — печатными буквами, кривыми.
— Марина? — она удивилась, но пропустила меня. — Чай будешь?
— Нет. Я ненадолго.
Мы сели за кухонный стол. Людмила сложила руки на скатерти. Смотрела спокойно.
— Дима вчера сказал мне, что ты называешь себя их настоящей мамой.
Она не отвела глаза.
— И что?
У меня что-то сжалось в горле.
— Как «и что»? Людмила Васильевна, я их мать.
— Ты их мать, — согласилась она. — Только тебя никогда нет дома.
— Я работаю.
— Я знаю. — Она говорила ровно, без злости. — И я не говорю, что ты плохая. Просто я здесь. Каждый день. Когда Дима болеет — я. Когда Кирилл приходит из школы — я. Дни рождения, праздники, утренники — я.
— Потому что я работаю!
— Я знаю, Марина.
Тишина. За окном во дворе кто-то запустил двигатель.
— Я не хотела тебя обидеть, — сказала Людмила. — Я просто была рядом. Дети привыкли. Это не моя вина.
Не её вина.
— Не говори им больше этого, — сказала я. Голос сел на последнем слове.
— Я скажу Диме, что пошутила, — ответила она. Просто. Как будто мы обсуждали расписание.
Я встала. Взяла сумку.
— Подожди. — Людмила не встала, смотрела снизу вверх. — Ты поговоришь с Андреем?
— Да.
— Не надо его злить. Он устаёт.
Я вышла. Дверь закрылась за мной тихо. Я стояла на лестничной площадке между вторым и первым этажом. Штукатурка на стене пошла трещинами. Лампочка моргала.
Он устаёт.
Я стояла и думала: а я? Я не устаю?
Потом спустилась и пошла домой.
Вечером поговорила с Андреем. Рассказала всё. Он слушал. Молчал. Потом сказал:
— Ты сходила к ней без меня?
— Да.
— Зачем ты её расстроила?
Я смотрела на него.
— Андрей. Она говорит нашим детям, что она их мать.
— Она пожилая женщина. Одинокая. Дети для неё всё.
— А для меня?
Он не ответил. Встал. Пошёл смотреть телевизор.
Я осталась на кухне.
Кирилл прошёл мимо, в холодильник, обратно в комнату. Не посмотрел.
Дима выглянул из-за его спины:
— Мам, мы завтра к бабушке Люде идём после школы?
— Спроси папу, — сказала я.
* * *
Прошло полгода.
Я снимаю комнату на Первомайской. Четырнадцать квадратных метров. Один стул, шкаф с перекошенной дверцей, окно во двор.
Развод оформили быстро. Андрей не держал. Сказал только: «Ты сама это выбрала». Квартиру он оставил себе — там дети, куда я денусь. Суд согласился: дети остаются с отцом, потому что там условия лучше, там бабушка рядом, там привычная обстановка.
Я думала — дети выберут меня. Я их мать. Кровь.
Дима позвонил на прошлой неделе. Один раз. Спросил, когда я приеду. Я сказала — в воскресенье. Приехала. Мы сходили в McDonald’s на Садовой, съели по бургеру. Он рассказывал про школу. Потом сказал: «Мам, мне домой надо, бабушка ждёт».
Кирилл не звонит.
Сижу вечером у окна. На подоконнике телефон. Экран тёмный.
Я думала, что терплю ради детей.
Оказалось — пока я терпела, дети уже выбрали.
Не меня.
А вы бы ушли или остались бороться? Напишите в комментариях — мне правда интересно.
Если история задела — поставьте лайк. Здесь каждую неделю выходят такие рассказы — подпишитесь, чтобы не пропустить.
