Пластиковый контейнер с жирным борщом полетел в мусорное ведро прямо с крышкой. Оранжевый бульон плеснул на край серого пакета.
— Ешь, Антон. Тебе силы нужны, — её голос прозвучал от дверей раздевалки.
Я взял бумажное полотенце и с нажимом протёр пластиковую столешницу. Четыре месяца я стирал эти невидимые следы её присутствия. Четыре долгих месяца Ксения — фасовщица, устроенная на наш склад по квоте для вышедших по УДО, — приносила мне домашнюю еду, тайком зашивала карманы на моей рабочей куртке и смотрела в спину так тяжело, что у меня чесалась кожа между лопаток.
Она стояла у входа, прислонившись плечом к косяку. На ней была форменная жилетка на два размера больше нужного. Руки спрятаны в карманы. Никакой агрессии. Только этот липкий, уверенный взгляд женщины, которая всё для себя решила.
— Я не просил, — сказал я, комкая полотенце.
— А мужики никогда не просят. Вы глупые. До язвы доработаешься на своих бутербродах, кто тебя лечить будет?
Я бросил бумажный комок поверх выброшенного контейнера. Взял с крючка ключи от машины. Положил их в правый карман джинсов. Нужно было просто уйти, но ноги словно приросли к линолеуму.
Ксения шагнула ко мне. Близко. Слишком близко для рабочих отношений. Я отступил назад, пока поясница не упёрлась в край стола.
— Куртку забери, — она кивнула на вешалку. — Я тебе там пуговицу перешила. Ровно теперь.
Она развернулась и пошла по коридору к цеху упаковки. Тяжёлые ботинки глухо били по бетону. Я остался один в раздевалке. Руки машинально потянулись к куртке. Пуговица действительно была пришита. Чёрными нитками, толстым, грубым узлом на самом виду. Я попытался её оторвать, но нитка врезалась в пальцы до боли.
Вечером того же дня я зашёл в «Пятёрочку» у дома. Взял корзинку, направился к холодильникам. Достал пачку пельменей.
Свет люминесцентных ламп гудел над головой. Я изучал сроки годности на упаковке, когда краем глаза уловил движение.
— Опять сухомятку берёшь.
Я резко обернулся. Пачка пельменей выскользнула из пальцев и шлёпнулась на кафель. Ксения стояла в двух шагах, держа в руках сетку с луком. Без рабочей формы она выглядела ещё меньше, тоньше. Обычная тридцатичетырёхлетняя женщина в серой куртке. Если не смотреть в глаза.
За эти месяцы такое случалось семнадцать раз. Я выходил из парикмахерской — она стояла на остановке напротив. Я забирал машину из сервиса — она покупала кофе в ларьке неподалеку. Она никогда не подходила первой вне работы. Просто оказывалась там, где был я.
— Ты следишь за мной? — я не узнал свой голос. Он прозвучал хрипло, жалко.
Ксения наклонилась, подняла пачку пельменей и положила в мою корзинку.
— По пути зашла. У тебя шнурок развязался на левом ботинке. Наступишь, упадёшь ещё.
Она говорила это абсолютно нормальным тоном. Без издёвки. С интонацией уставшей жены, которая заботится о непутёвом муже. И от этой обыденности мне стало по-настоящему страшно.
Она пошла к кассам.
Я смотрел на свой левый ботинок. Шнурок действительно развязался. Я присел на корточки, затягивая петлю. Пальцы не слушались.
На следующее утро я пошёл к Елене. Начальница комплекса сидела в своём стеклянном кабинете и просматривала накладные. Ей было сорок восемь, она прошла путь от кладовщика до директора и считала, что видела в жизни всё.
— Лен, переведи Ксению из моей смены. Или уволь.
Елена оторвала взгляд от монитора. Сняла очки в тонкой оправе.
— Основания? Она план перевыполняет. Не пьёт, не опаздывает. ФСИН мне за неё благодарности шлёт.
— Она меня преследует.
Елена усмехнулась. Сначала одними губами, потом откинулась на спинку кресла и рассмеялась в голос.
— Антон, тебе тридцать девять. Ты мужик под сто девяносто ростом. Тебя баба влюбилась, а ты ко мне бежишь жаловаться? Ну горячая она, с прошлым. Втюрилась по уши. Тебе жалко, что ли? Будь мужиком, скажи ей прямо.
Я молчал.
Сказать прямо? Я говорил. Раз десять. Но проблема была глубже. И признаваться в ней было тошно. В самом начале, в январе, когда я только развёлся, эта дикая, первобытная фиксация Ксении на мне льстила. Я был раздавлен разделом имущества, бывшая жена вытерла об меня ноги, а тут — женщина, которая смотрит на меня как на божество. Я один раз подвёз её до станции на своей машине. Один раз купил ей кофе в автомате. Я сам приоткрыл эту дверь. А теперь не мог её закрыть.
Я вышел из кабинета.
Подошёл к своему рабочему месту в логистической зоне. Ксения уже стояла там. Она протирала влажной тряпкой мой монитор.
— Ксюша, отойди от стола, — я старался говорить ровно.
Она неторопливо дотёрла угол экрана. Выпрямилась.
— Пыль была.
— Я сам могу вытереть пыль. Не трогай мои вещи. И хватит ходить за мной по пятам. Между нами ничего нет и не будет.
Ксения посмотрела на меня снизу вверх. Её лицо оставалось спокойным, даже безмятежным.
— Злишься, — констатировала она. — Это потому что ты не высыпаешься на новом месте. Ты зачем вообще в этот район переехал? На Строителей вода ржавая идёт по вечерам. Трубы старые. Я тебе фильтр-кувшин заказала, завтра привезу.
Воздух застрял у меня в горле.
Я переехал три недели назад. Отдал шестьдесят пять тысяч за первый месяц аренды однушки. Никто на работе не знал мой новый адрес. Я даже Елене в отдел кадров его ещё не передал.
Я сел в кресло. Взял со стола степлер. Положил его ровно параллельно краю стола. Подвинул стопку стикеров. Выровнял ручку. Мне нужно было создать идеальный квадрат из канцелярских предметов. Если я не сделаю этот квадрат прямо сейчас, я задохнусь.
— Откуда ты знаешь про Строителей? — спросил я, глядя на ручку.
— Мир не без добрых людей, — она пожала плечами. — Ты пей чай с ромашкой на ночь. Нервный стал.
Она развернулась и пошла к погрузчикам.
А я остался сидеть, глядя на ровный квадрат из канцелярии. В голове билась только одна мысль: она знает, где я сплю.
Смена закончилась в восемь вечера. Я вышел на парковку за складом. Весенний вечер был холодным, изо рта шёл пар. Машин почти не осталось.
Я достал из кармана телефон, чтобы вызвать навигатор, и краем глаза заметил тень возле моей Шкоды.
Ксения сидела на корточках возле переднего бампера.
Я замедлил шаг. Серые сумерки сгущались. Охраны на этой стороне парковки не было. Я сунул телефон обратно в карман джинсов. Нащупал кнопку разблокировки экрана. Дважды нажал боковую клавишу — включился диктофон. Я тренировал это движение весь день.
— Что ты тут делаешь? — громко спросил я, подходя ближе. Ключи от машины я зажал в кулаке.
Она медленно поднялась. Отряхнула колени.
Запах дешёвого вишнёвого вейпа и сырой, нестиранной шерсти от её куртки ударил мне в ноздри. Этот запах был плотным, он перебивал даже свежесть вечернего апреля.
Где-то за бетонным забором тяжело и ритмично стучали колеса электрички. Состав набирал ход, земля под ногами едва заметно вибрировала.
Я смотрел на молнию её куртки. Около воротника не хватало одного металлического зубчика. Бегунок остановился как раз под ним. Как она застёгивает её до конца? Не заедает ли металл?
Ледяной пластик дверной ручки машины впивался мне в ладонь. Я сжимал её так сильно, что костяшки пальцев побелели.
Во рту появился мерзкий металлический привкус. Словно я случайно прикусил кусок фольги от шоколадки.
Надо не забыть купить кошачий корм, мелькнула дурацкая, неуместная мысль. Дома совсем пусто. Кот будет орать.
— Жду тебя, — просто ответила она.
— Отойди от машины.
Она сделала шаг ко мне.
— Антон. Я же вижу, как ты мучаешься. Ты один. Я одна. Я для тебя всё сделаю. Ты даже не представляешь, что я могу для тебя сделать.
— Мне ничего от тебя не нужно. Оставь меня в покое.
Её лицо внезапно изменилось. Безмятежность слетела, как тонкая пленка. Глаза потемнели. Она сунула руку в карман куртки. Я рефлекторно отшатнулся, ожидая увидеть нож, но она достала дешёвую пластиковую зажигалку. Щёлкнула ей раз, другой. Огонек не загорелся.
— Ты не понял, — её голос стал тихим, скрежещущим. — Если я решила, что ты мой мужик — ты мой мужик. Или со мной в рай, или на дно.
— А если я скажу нет? — я заставил себя не отводить взгляд. Палец в кармане инстинктивно прижимал телефон. — Что ты сделаешь, Ксюша?
Она коротко, зло усмехнулась.
— Машина у тебя хорошая. Но горит быстро. А если какую-нибудь суку рядом с тобой увижу — я ей лицо так распишу, мать родная не узнает. Мне терять нечего, Антон. Я там была. Я ради своего потерплю. А ты ради своей свободы — потерпишь?
— Ты же на УДО.
— А мне плевать.
Я молча нажал кнопку на ключе. Машина мигнула фарами.
— Отойди, — повторил я.
Она сплюнула на асфальт, резко развернулась и пошла в сторону станции.
Я сел в машину. Заблокировал двери. Достал телефон из кармана. Нажал кнопку «Стоп». Запись сохранилась. Две минуты и сорок секунд.
Я опустил голову на руль.
Утром я не поехал на работу. Я поехал в районный отдел полиции.
Найти инспектора, который курировал её дело по УДО, оказалось несложно. Я написал заявление об угрозах порчи имущества и угрозе жизни. Приложил аудиозапись. Инспектор слушал её молча, глядя в окно. Потом кивнул.
Ксению забрали прямо со смены. Елена звонила мне трижды, кричала в трубку, что я сломал девке жизнь из-за «бабских капризов», что из-за моего заявления суд отменит условно-досрочное и отправит её досиживать два года. Я не стал ничего объяснять. Просто положил трубку.
Я уволился через неделю. Потерял хорошую зарплату, место, к которому привык. Заплатил ещё сорок тысяч риелтору, чтобы найти новую квартиру, подальше от этого района.
Коллеги со склада удалили меня из общих чатов. Для них я стал трусом, который испугался влюблённой бабы и сдал её ментам.
Я стоял на кухне в новой, чужой съёмной квартире. В раковине лежала одна немытая тарелка и одна вилка.
Счёт закрыт. Я в безопасности. Больше никаких чужих контейнеров на моём столе не будет.
