Нина умерла в четверг, в половину седьмого утра.
Я сидела рядом. Держала её руку — сухую, лёгкую, как пустой конверт. За окном ехал мусоровоз, громыхал баками. Обычное утро.
Павел приехал в одиннадцать. К тому времени я уже позвонила в скорую, дождалась врача, подписала бумаги. Он вошёл в квартиру, посмотрел на кровать, на меня — и сказал:
— Надо сообщить детям.
Я кивнула. Пять лет я всё делала правильно. Привыкла.
Нина отказала почкам осенью две тысячи девятнадцатого. Тогда Паше было пятьдесят, мне сорок семь. Дети — Кирилл и Настя — к тому времени уже жили отдельно. Павел сказал: мама не может одна. Аня, ты справишься? Сказал так, будто спрашивал, справлюсь ли я с походом в магазин. Я справилась. Пять лет.
Каждый день — или через день, когда удавалось договориться с Вероникой из соседнего подъезда. Уколы, памперсы на последнем году, врачи, аптеки, скандалы когда у Нины поднималось давление и она не узнавала меня. Павел звонил матери по воскресеньям. Иногда в субботу.
Я думала тогда — ничего, это временно. Кончится — и всё встанет на своё место.
Место встало. Только не так, как я думала.
Квартира у Нины была на втором этаже, в старой пятиэтажке на Садовой. Лифта, разумеется, не было. Первые полгода я таскала продукты пешком и не замечала. Потом стала замечать — но молчала. Потом колени стали болеть — и я всё равно молчала, потому что жаловаться было некому.
Нина меня не любила. Никогда особо не скрывала. Паша заслуживал другой — это она сказала мне на второй год нашего брака, за чаем, спокойно, как о погоде. Я сделала вид, что не услышала. Так мы и прожили — она делала вид что говорит, я делала вид что не слышу.
Но когда её разбило, она звала именно меня.
Не Пашу. Меня.
Ночью, когда было плохо, она звонила мне на мобильный. Я вставала, ехала. Павел иногда просыпался: опять мама? — и засыпал снова. Я не обижалась. Я уже не очень умела обижаться. Это проходит — когда долго.
Однажды зимой, на третий год, Нина взяла меня за руку — вот как я потом держала её руку в то последнее утро — и сказала:
— Аня. Ты хорошая.
Больше она мне ничего хорошего не говорила. Но это я запомнила.
Поминки устроили у Кирилла — у него квартира большая, двушка в новом доме. Настя привезла салаты. Я испекла кулебяку — Нина любила, я знала.
Народу пришло немного. Соседки по подъезду, двоюродная сестра Нины из Тулы, несколько человек с Пашиной работы. Я всех встречала, разливала чай, подкладывала на тарелки. Привычка.
Павел стоял в центре комнаты и говорил.
Он умеет говорить. Всегда умел — красиво, громко, с правильными паузами. Я слушала вполуха, носила на кухню пустые стаканы.
Потом услышала.
— Мама прожила достойную жизнь, — говорил Павел, и в голосе была настоящая боль, я это признаю. — Мы старались быть рядом. Она знала, что мы не бросили её. Что мы — рядом.
Мы.
Я стояла в дверях между кухней и комнатой. В руках — поднос с рюмками. Стекло было холодным.
Соседка Нины — Зоя Васильевна, восемьдесят лет, живёт на первом этаже — посмотрела на меня. Молча. Долго.
Мы обе всё понимали. Зоя Васильевна видела меня пять лет — каждый раз, когда я поднималась по лестнице с сумками, когда выводила Нину подышать в тёплые дни, когда ждала скорую на улице в два часа ночи с прошлого января. Она всё видела.
Она ничего не сказала.
Я тоже.
Павел продолжал. Поднял рюмку.
— Мама знала, что мы все рядом. Спасибо ей за всё, что она для нас сделала.
Кирилл кивнул. Настя вытерла глаза.
Я поставила поднос на стол и пошла на кухню.
Включила воду. Просто так — чтобы что-то делать руками. Вода была горячей, потом холодной. Я не выключала.
Может, я сама виновата, думала я тогда. Пять лет не говорила вслух — как всё было на самом деле. Детям не говорила. Ни разу. Берегла Пашу, берегла его образ перед Кириллом и Настей. Думала — семья. Думала — так правильно.
Он в это время строил другой образ. Тоже молча. Только в другую сторону.
Дверь на кухню открылась.
— Аня, ты чего? — это Настя. — Там уже про тебя спрашивают.
— Иду.
— Пап хотел сказать что-то ещё.
— Иду, — повторила я.
Выключила воду. Вытерла руки. Посмотрела на своё отражение в тёмном окне над мойкой.
Потом вышла.
Это произошло не за столом. За столом было терпимо.
Это произошло в прихожей, когда гости уже расходились. Кирилл надевал куртку, Настя собирала контейнеры. Павел разговаривал с двоюродной сестрой Нины — Людмилой, крупной женщиной в чёрном платке.
Я стояла у зеркала. Искала в сумке перчатки.
— Тяжело ей было, — говорила Людмила вполголоса. — Столько болела.
— Тяжело, — согласился Павел. — Мы всё делали что могли. Аня, конечно, старалась. Но она и сама понимает — можно было лучше организовать. Врачей нормальных найти. Мы не всегда успевали.
В прихожей пахло чужими духами и мокрыми зонтами. Кто-то оставил в углу сырой зонт — он капал на линолеум.
Часы в комнате тикали. Слышно было очень хорошо.
Я нашла перчатки. Правую. Левую не нашла. Держала одну перчатку в руке и смотрела в сумку.
Кирилл застегнул куртку.
— Ну да, — сказал он Павлу. — Ты говорил.
Говорил.
Значит, говорил. Не один раз. Пока я ехала на Садовую с сумками. Пока меняла капельницы. Пока сидела в ту последнюю ночь и держала Нинину руку.
Во рту было сухо. Металлический привкус — как будто долго держала монету.
Я думала: вот оно. Вот та секунда, когда всё становится понятным до конца.
Настя вышла из комнаты с пакетом.
— Мам, тебя подвезти?
Я подняла голову.
Дочь смотрела на меня спокойно. Ровно. Без вопроса в глазах. Значит, она тоже слышала — и приняла. Или слышала раньше и давно приняла.
— Нет, — сказала я. — Я на такси.
Надела пальто.
Павел обернулся.
— Аня, мы же вместе ехали.
— Ты с Людмилой поговори. Я доберусь.
— Ну как хочешь.
Он уже отвернулся.
Я вышла.
Домой я приехала в десятом часу.
На кухне горела лампа — я не выключила утром. Сколько раз говорила себе: уходишь — гаси свет. Никак не приучусь.
Налила воды. Не чаю — просто воды. Села у окна.
Во дворе было тихо. Фонарь мигал — уже недели три, никто не чинит. Я каждый раз замечаю и каждый раз забываю написать в управляющую компанию.
Я думала о том, что Нина в последние месяцы часто называла меня Таней. Не знаю кто такая Таня — никогда не спросила. Может, подруга из молодости. Может, та, которая ухаживала за ней раньше — я не знаю. Нина звала Таню — я откликалась. Какая разница.
Пять лет.
Не потому что любила свекровь. Честно — не очень любила. Не потому что боялась что скажет Павел, или дети, или соседи. Просто она была старая и больная, и рядом больше никого не было. Вот и всё.
Только теперь оказалось — этого недостаточно. Недостаточно просто делать. Надо было ещё говорить. Громко, при людях, при детях — говорить: я здесь, я делаю, это я.
Не умею я так.
Наверное, надо было уметь.
Фонарь во дворе мигнул — и погас совсем.
Я сидела в темноте. Не вставала.
Прощай, Нина. Ты была тяжёлой. Но ты сказала мне однажды — хорошая. Больше никто не скажет.
Прости меня. Не знаю за что — но прости.
———
Она поступила правильно — промолчала и ушла? Или надо было сказать всё вслух — при детях, при гостях? Или уже поздно?
