Каждое воскресенье, ровно в четырнадцать ноль-ноль, продавец ларька у входа в городской парк без лишних слов пробивал два вафельных стаканчика. Обычный пломбир по ГОСТу.
Михаил расплачивался картой, кивал и шел по липовой аллее до третьей скамейки от фонтана. Он садился на самый край. Аккуратно надрывал бумажную обертку первого стаканчика и начинал есть, глядя прямо перед собой.
Второе мороженое он не распаковывал. Он просто клал его рядом с собой на прогретые солнцем деревянные рейки.
Пломбир лежал. Проходило десять минут, пятнадцать. Сначала на обертке выступала испарина. Затем мороженое теряло форму, оседало, превращаясь в мягкую сладкую кашу. Сквозь бумагу начинала сочиться густая белая лужица, капая на асфальт. К ней тут же слетались осы и муравьи.
Михаил доедал свое мороженое, комкал обертку, вставал и уходил, не оглядываясь. Второе мороженое оставалось на лавке. Для Дениса. Которого не стало ровно три года назад на пешеходном переходе.
───⊰✫⊱───
В понедельник Михаил возвращался к реальности. Реальность пахла отработанным машинным маслом, растворителем и жженой резиной. В автомастерской на окраине города он был на хорошем счету: брал самые сложные смены, работал без выходных — кроме тех самых двух часов в воскресенье.
— Михалыч, там Ларгус на подъемнике, колодки посмотри, — крикнул напарник Саня, вытирая руки грязной ветошью.
— Сейчас сделаю, — глухо отозвался Михаил.
Работа спасала. Пока руки были заняты холодным металлом, мозг отключался. Но вечерами приходилось возвращаться в панельную пятиэтажку. В их с Леной общую двушку. Вернее, теперь только его.
Лена ушла через восемь месяцев после того страшного дня. Она собирала чемоданы молча, глотая слезы, пока Михаил сидел на кухне и смотрел в стену.
— Я так больше не могу, Миш, — сказала она тогда у порога. — Мы сходим с ума. Мы топим друг друга. В этой квартире нет воздуха. Здесь везде… он.
Михаил тогда ничего не ответил. Когда дверь за ней захлопнулась, он пошел в детскую. Восемь квадратных метров. Кровать в форме гоночной машинки. На столе — недостроенный замок из Лего. На спинке стула — синяя толстовка с капюшоном, которая всё ещё хранила едва уловимый запах детского шампуня без слез.
Он ничего не тронул. За три года он не сдвинул ни одной детали в этой комнате. Только стирал пыль раз в неделю.
Его телефон на верстаке коротко завибрировал.
Миша, нам нужно поговорить. Срочно. Хватит бегать от меня. Я буду в нашем парке в воскресенье в 14:00.
Михаил долго смотрел на экран, чувствуя, как внутри стягивается тугой, холодный узел. Лена знала его расписание. Она знала, что он делает в это время. Значит, дело было действительно серьезным.
───⊰✫⊱───
Воскресенье выдалось душным. Солнце плавило асфальт, в парке визжали дети, катаясь на самокатах. Этот звук каждый раз отдавался тупой болью где-то под ребрами, но Михаил заставлял себя терпеть.
Он купил два стаканчика. Дошел до третьей лавки. Сел. Распаковал свой. Второй положил рядом.
— Здравствуй, Миша.
Он поднял глаза. Лена сильно изменилась за те два с лишним года, что они не виделись. Она сменила прическу — отрезала свои длинные русые волосы в короткое каре. На ней было легкое бежевое платье. И самое главное — живот. Месяц пятый или шестой.
Михаил почувствовал, как к горлу подкатил ком.
— Привет, — хрипло сказал он, отодвигаясь, чтобы она могла сесть.
Лена не села. Она осталась стоять, с тревогой покосившись на второе мороженое, лежащее на деревянных рейках. Вокруг него уже начала собираться липкая лужа.
— Ты всё ещё это делаешь, — тихо произнесла она, и в её голосе не было злости, только бесконечная усталость. — Миш, это безумие. Люди смотрят. Уборщики парка уже жаловались.
— Пусть смотрят, — он откусил вафельный край, хотя вкус казался картонным. — Ты пришла обсудить мои привычки?
Лена тяжело вздохнула и присела на самый край скамейки, подальше от тающего пломбира.
— Я пришла поговорить о квартире. Миш, нам нужно её продать. Или ты должен выкупить мою долю. У меня нет других вариантов.
Михаил замер.
— Мы это уже обсуждали. Я не буду продавать квартиру.
— Миша, послушай меня! — голос Лены дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Я вышла замуж. Мы с Олегом снимаем однушку. У нас скоро будет ребенок. Ипотека сейчас под восемнадцать процентов! Нам нужен первоначальный взнос. Моя половина нашей квартиры — это три миллиона. Я имею на них право по закону!
— Там Дениска, — процедил Михаил, не глядя на нее. — Его комната. Его вещи.
— Дениса там нет! — вдруг выкрикнула Лена. Парочка, проходящая мимо, обернулась на них. Лена понизила голос до отчаянного шепота. — Дениса нет на этой проклятой лавке, куда ты кладешь мороженое! Дениса нет в той пыльной комнате! Денис на Южном кладбище, куда я езжу каждый месяц, пока ты строишь из себя городского сумасшедшего!
— Замолчи, — Михаил сжал в руке недоеденный стаканчик так, что вафля хрустнула.
— Я не замолчу! — по её щекам потекли слезы, размывая тушь. — Ты думаешь, мне не больно? Ты думаешь, я не выла по ночам в подушку? Я год сидела на антидепрессантах, Миша! Но я выбрала жить! А ты выбрал гнить заживо. И ты тянешь меня за собой.
Она достала из сумочки бумажные платки, вытерла лицо.
— Я не могу купить жилье. Мы живем на птичьих правах. Олег работает на двух работах, но без этого взноса нам не одобрят нормальную квартиру. Почему мой будущий ребенок должен страдать из-за того, что ты сделал из нашей старой квартиры мавзолей?
— Пусть твой новый муж сам решает свои проблемы, — ледяным тоном ответил Михаил. — Это квартира Дениса. Я не позволю чужим людям содрать там обои с машинками и выкинуть его игрушки на помойку.
— Ты болен, Миша, — Лена посмотрела на него с ужасом и жалостью. — Ты упиваешься своим горем. Тебе нравится быть несчастным страстотерпцем.
— Я не сумасшедший, Лен. Я просто помню.
───⊰✫⊱───
Солнце палило всё нещаднее. Мороженое на лавке окончательно растаяло. Сладкая белая жижа капала на горячий асфальт. Вокруг неё роились осы.
Лена поднялась. Она поправила платье на округлившемся животе. В её взгляде появилась жесткость, которой Михаил раньше не видел.
— Я пыталась по-человечески, — сказала она, глядя на него сверху вниз. — Но ты не оставляешь мне выбора. Я подаю в суд на принудительный раздел имущества. Мы выставим квартиру на торги через приставов. Ты потеряешь её в любом случае, только получишь копейки. А если понадобится…
Она запнулась, бросив взгляд на тающее мороженое.
— Если понадобится, я приведу в суд свидетелей. Покажу видео, как ты годами оставляешь гниющую еду в парке. Я докажу, что ты недееспособен. Прости меня, Миша. Но я буду защищать свою семью. Свою живую семью.
Она развернулась и быстро зашагала по аллее, прочь от него, прочь от этого места.
Михаил остался сидеть один.
— Мужчина!
Он поднял голову. Перед ним стояла дворничиха в оранжевом жилете, сжимая в руках метлу. Лицо её было красным от жары и негодования.
— Вы что тут развели?! — закричала она, тыкая черенком метлы в сторону лужи на лавке. — Каждое воскресенье одно и то же! Липнет всё, мухи летят! Не лавка, а помойка! Я участкового вызову в следующий раз, штраф впаяют за хулиганство!
Михаил медленно перевел взгляд на скамейку. Мороженого больше не было. Была только бесформенная бумажка в луже сладкой, липкой грязи. Это выглядело не как памятник. Это выглядело как мусор.
В ушах звенели слова Лены: «Дениса здесь нет».
Он достал из кармана телефон. Открыл чат с бывшей женой. Пальцы дрожали, оставляя жирные следы на стекле экрана.
Он мог бы написать: «Хорошо. Давай продавать. Я вывезу вещи». Он знал, что это правильно. Знал, что Лена имеет право на свою жизнь, на квартиру, на нового ребенка. Знал, что Денису уже не нужны игрушечные машинки.
Михаил посмотрел на солнце, пробивающееся сквозь листву лип. Вспомнил, как семилетний Дениска смеялся, когда мороженое капало ему на футболку, а Лена притворно ругалась, оттирая пятно влажной салфеткой.
Это было всё, что у него осталось. Если он отдаст комнату, если он перестанет приходить на эту лавку — он предаст сына. Он сотрет его из этого мира окончательно, как стирают пыль со старого комода.
Михаил сжал челюсти так, что заболели зубы. Он быстро набрал сообщение:
Подавай в суд. Я найму лучших адвокатов. Я не продам эту квартиру, и ты не получишь ни метра. Хочешь войну — будет война.
Он нажал «Отправить».
Затем он встал, проигнорировал крики ругающейся дворничихи и пошел обратно к ларьку у входа в парк.
— Два стаканчика пломбира, — сказал Михаил продавцу. Голос его был твердым, как сталь.
Он собирался найти новую лавку.
