Тёща позвонила в пятницу вечером. Я как раз снимал ботинки в прихожей.
— Коль, привет. Ты не знаешь — Инна сегодня придёт? Я жду уже два часа.
Я замер с ботинком в руке.
— Она же у тебя, — сказал я.
Пауза. Долгая.
— Нет, Коль. Она мне написала утром, что приедет к обеду. Не приехала. Телефон не берёт.
Ботинок я так и держал. Минуты три, наверное.
Потом положил его аккуратно на полку. Сел на пуфик в прихожей. Посмотрел на вешалку — её куртки не было. Значит, она действительно «у мамы».
Восемнадцать лет мы женаты. Восемнадцать лет я верил каждому слову.
Три года она ездила «к маме» каждую пятницу. Иногда в среду. Иногда в субботу утром — «мама просила помочь с огородом». Я не проверял. Я вообще не думал проверять. Люди не проверяют тех, кому верят.
Я сидел на пуфике и слышал, как тёща что-то говорит в трубке. Потом замолчала — ждала ответа.
— Ладно, Валентина Петровна, — сказал я наконец. — Объявится.
Положил трубку. Встал. Пошёл на кухню.
Поставил чайник. Сел за стол. Смотрел на стену.
Чайник закипел. Я не встал.
На следующий день Инна уехала с утра — «в магазин, потом к подруге». Я не спросил к какой.
Инна пришла около десяти в пятницу. Я сидел в той же кухне — только чай уже был холодный.
— Привет, — сказала она, заглянув в дверь. — Ты поел?
— Поел, — ответил я.
Она прошла в ванную. Зашумела вода. Потом вышла — в халате, с полотенцем на голове. Поставила греться ужин. Обычный вечер. Восемнадцать лет таких вечеров.
— Мама как? — спросил я.
— Нормально. Давление скакало, таблетки поменяли. Я ей продукты привезла.
Она говорила спокойно. Не запнулась. Не отвела глаза. Смотрела в тарелку, помешивала ложкой.
Я думал: может, ошибка. Может, тёща что-то перепутала. Люди путают дни.
Но тёща не путает дни. Валентина Петровна — бухгалтер на пенсии. Она помнит всё.
— Ты долго там, — сказал я. Не вопрос. Просто слова.
— Засиделись. Телевизор смотрели.
Я кивнул. Встал. Поставил кружку в раковину. Пошёл в спальню.
Лёг. Не спал. Смотрел в потолок и думал только об одном: три года. Каждую пятницу. Иногда среду. Иногда субботу.
Три года я не звонил тёще в эти дни. Зачем? Инна же у мамы.
Позвонил Валентине Петровне сам на следующее утро.
— Приеду, — сказал я. — Поговорить надо.
Она жила в Медведково, сорок минут на метро. Я ехал и смотрел в тёмное окно тоннеля. Думал: сейчас приеду, она скажет что-то, и всё встанет на место. Найдётся объяснение. Люди всегда находят объяснения.
Тёща открыла сразу — ждала. Провела на кухню. Поставила чайник. Руки у неё чуть дрожали.
— Коль, я не хотела, — начала она. — Я не думала, что…
— Валентина Петровна, — перебил я. — Она часто к вам ездит?
Тёща смотрела на меня. Долго.
— Раз в месяц. Может, реже.
Пауза. За окном гудел двор — дети, голоса, чья-то собака.
Раз в месяц. А ко мне говорила — каждую пятницу.
— Давно? — спросил я.
Она потёрла руки. Опустила глаза.
— Я не считала. Года три, наверное. Коль, я думала, ты знаешь. Я думала — у вас так договорено. Что она куда-то ездит…
Я кивнул. Сделал глоток чая. Горячий — обжёг язык. Поставил кружку.
Три года. Каждую пятницу. Иногда среду. Иногда субботу «с огородом».
Я думал потом — а может, я сам виноват? Восемнадцать лет рядом, а я не замечал. Она возвращалась. Ставила ужин. Спрашивала как день. Я отвечал. Мы смотрели телевизор. Ложились спать. Всё было нормально. Или мне казалось, что нормально. Удобнее было так думать.
Зазвонил её телефон. Тёща посмотрела на экран — и лицо изменилось.
— Алло, — сказала она тихо. Потом: — Инна, ты где? Я жду… Ах, в магазине. Ну хорошо.
Она положила трубку и посмотрела на меня. Я смотрел на неё.
— Она сказала — в магазине, — произнесла тёща. Голос сел.
— Она мне тоже так говорит, — ответил я.
Мы молчали. За окном всё ещё кричали дети.
— Коль, прости меня, — сказала она наконец. — Я не знала. Правда не знала.
— Я знаю, — сказал я. — Вы ни при чём.
Встал. Надел куртку.
Домой я вернулся к вечеру.
Инна была на кухне — снова готовила. Пахло жареной картошкой с луком. Обычный запах. Домашний.
Холодильник гудел. Тикали часы над плитой. Обычный субботний вечер.
Я сел за стол. Она не обернулась сразу — помешивала сковородку. Потом почувствовала что-то — повернулась.
— Ты откуда?
— От твоей мамы, — сказал я.
Она замерла. Секунда. Две.
— Зачем?
— Поговорить.
Она поставила лопатку на подставку. Медленно. Обернулась полностью. Смотрела на меня — и я видел: она уже всё поняла. Не спрашивала «о чём?». Не делала вид.
Я смотрел на её руки. Она держала их перед собой — как будто не знала куда деть.
— Коль…
— Не надо, — сказал я. Спокойно. Тихо. — Не объясняй. Я не хочу объяснений.
— Подожди. Дай я скажу.
— Сколько? — спросил я.
Она молчала.
— Три года?
Она опустила глаза.
Вот и всё. Три слова — и восемнадцать лет.
Я встал. Прошёл в спальню. Достал с антресолей рюкзак — старый, с университета. Сложил туда то, что нужно на несколько дней: смена одежды, документы, зарядка. Она стояла в дверях и смотрела.
— Ты уходишь?
— На время.
— Коль, ну поговори со мной. Пожалуйста.
Я застегнул рюкзак. Надел куртку.
— Потом, — сказал я. — Не сейчас.
Вышел. Закрыл дверь. Тихо.
Я ночевал у Димки — друга со школы. Он не спрашивал. Достал из холодильника пиво, поставил передо мной и сел напротив. Мы выпили молча. Потом ещё.
Три дня я не звонил Инне. Она не позвонила первой.
Это, наверное, и был ответ.
На четвёртый день я взял телефон. Набрал её номер. Она ответила сразу.
— Ты как? — спросила она.
— Нормально, — сказал я. — Нам надо разговаривать. По-настоящему.
— Я знаю.
Мы встретились дома. Говорили три часа. Она плакала. Я — нет. Не потому что не больно. Просто слёзы почему-то не шли.
Она сказала, что давно себя потеряла. Что я не замечал её годами. Что она не оправдывает — но объясняет.
Я слушал. Кивал. Может, она права. Может, я действительно не замечал. Восемнадцать лет рядом — и не видел. Это тоже что-то значит. Это тоже моё.
Но три года лжи — это тоже что-то значит.
Мы пока живём вместе. Я не знаю чем это кончится. Иногда утром она варит кофе и ставит мою кружку рядом со своей — как всегда. И я беру эту кружку. И мы молчим. Не враждебно. Просто — молчим.
Я не знаю правильно ли, что остался. Может, надо было уйти сразу — и не возвращаться. Может, надо было кричать, требовать, хлопать дверью. Я не кричал. Я просто три дня не звонил.
Три дня. Восемнадцать лет. Три года по пятницам.
Иногда думаю: тёща позвонила случайно. Обычный звонок в обычную пятницу. Если бы не позвонила — я бы до сих пор верил.
Не знаю — лучше это или хуже.
А вы бы как поступили на его месте — ушли сразу или дали шанс?
