Телефон лежал на столе экраном вверх. Скрытый. Настя уже шла к балкону — привычным маршрутом, привычной походкой.
Я не остановил её.
Я вообще многого не останавливал. Два года.
Каждый вечер, ровно в девять, она уходила туда с телефоном. Прикрывала дверь. Не закрывала — прикрывала. Тонкая разница. Я слышал её голос, но не слова. Слышал смех — тихий, незнакомый. Не тот смех, который был для меня.
Я говорил себе: подруга. Говорил: с работы. Говорил: не моё дело.
Я врал себе очень убедительно. Сорок лет — большой опыт.
Два года. Каждый вечер в девять. Я мыл посуду, смотрел в стену, слушал её смех за закрытой дверью.
В тот вечер она забыла телефон на кухне. Просто вышла в туалет — и оставила его на столе. Экраном вверх.
Телефон завибрировал. Скрытый.
Я смотрел на него и думал: не трогай. Не надо. Не сейчас.
Но потом я всё-таки взял.
Это началось, наверное, раньше. До звонков.
Мы жили хорошо — в том смысле, в каком живут многие: без скандалов, без битой посуды, без слёз по ночам. Ужин, телевизор, спать. Утром кофе. Я уходил в половину восьмого. Она вставала позже. Мы разминались в коридоре — в буквальном смысле: я надевал куртку, она шла на кухню.
Мы были вежливы. Очень вежливы.
Наверное, это и был первый признак. Когда вежливость — это всё, что осталось.
Первый скрытый звонок я заметил в начале того года. Октябрь, кажется. Настя тогда вздрогнула — чуть заметно — и вышла на балкон. Я решил: что-то на работе. Неприятный клиент. Начальник. Кто угодно.
Она вернулась минут через двадцать. Улыбалась. Спросила, что я хочу на ужин.
Я сказал: что угодно.
Она приготовила котлеты. Хорошие, как всегда. Мы поели молча. Я не спросил. Она не рассказала.
Сорок раз в месяц, примерно. Я считал — не специально. Само как-то считалось.
В тот вечер Настя ушла в ванную. Телефон остался на столе. Я мыл кружки.
Завибрировало.
Я обернулся. Скрытый — белые буквы на чёрном экране. Телефон лежал близко. Рука сама потянулась.
Я взял трубку и сказал:
— Алло.
Секунда тишины. Потом — мужской голос. Негромкий. Спокойный.
— Настён, ты одна?
Я не ответил. Просто держал трубку. Слышал, как он ждёт. Потом он сказал снова, уже осторожнее:
— Настя?
Я положил телефон обратно на стол. Экраном вниз.
Из ванной шумела вода. Обычный звук. Обычный вечер.
Я стоял у раковины и смотрел на свои руки. Мыло ещё не смыл. Пена между пальцами — и я зачем-то наблюдал как она тает.
Думал: ну вот. Вот и всё.
Потом подумал: нет, подожди. Может, ошибся. Может, однофамилица. Может, голос похожий. Люди ищут объяснения — я тоже искал. Очень хотел найти.
Настя вышла из ванной. Взяла телефон. Посмотрела на экран — и я увидел как она замерла. Один короткий момент. Потом она подняла на меня глаза.
— Ты брал мой телефон?
— Ответил на звонок.
Она молчала. Долго. Потом сказала:
— Это по работе.
Голос у неё был ровный. Слишком ровный.
— Я знаю, — сказал я.
Это была неправда. Мы оба это знали. Но она кивнула и ушла в спальню. А я остался стоять у раковины.
Вот здесь мне надо сказать кое-что про себя. Честно.
Я знал. Не в тот вечер узнал — я знал давно. Может, с первого октября. Может, раньше. Я просто не хотел знать officially — как будто пока не спросил, пока не назвал словами, оно как бы и не совсем правда.
Мне было сорок. Я боялся остаться один в пустой квартире. Боялся что скажут на работе, что подумает мама, что будет с дачей. Боялся тысячи маленьких вещей — и прятался за ними.
Два года. Я сам себя держал в этом молчании.
Настя вернулась минут через пятнадцать. Села напротив.
— Илья, давай поговорим, — сказала она.
— Не надо, — ответил я.
— Нужно.
— Настя. Не сейчас.
Она смотрела на меня. Я смотрел на стол.
— Ты давно знал? — спросила она тихо.
Я встал. Взял куртку.
— Илья.
Я уже был в коридоре.
Подъезд был тёмным. Лампочка на площадке перегорела — я давно хотел поменять. Всё не доходили руки.
Я спустился вниз и вышел во двор.
Фонарь над скамейкой мигал. Раз. Пауза. Два. Снова пауза.
Было холодно — я вышел без шапки. Не заметил. Сел на скамейку и смотрел на окна нашей квартиры. Четвёртый этаж, второе слева. Там горел свет.
От двора пахло сыростью и чем-то сладким — из соседнего подъезда кто-то выбросил пакет с мандаринами. Я почему-то хорошо это запомнил. Запах мандаринов и мигающий фонарь.
Я думал не о Насте. Я думал о том, что у нас сломан кран в ванной — третий месяц. Что я так и не починил. Хотел купить прокладку в выходные и забыл. Странная мысль — но именно она крутилась в голове.
Кран капает. Три месяца. Я всё собирался.
Потом я подумал: может, позвонить другу. Саша жил через два квартала. Хороший мужик — мы давно не виделись. Я достал телефон. Нашёл номер. Не позвонил. Убрал телефон обратно.
Сел. Смотрел на фонарь.
Во рту был странный привкус — я не ел с обеда, наверное. Металлический какой-то вкус. Сухость.
Голос из трубки я ещё слышал. Настён, ты одна? Такой спокойный голос. Уверенный. Человек, который знает — что ответят да.
Я сидел долго. Может, час. Может, меньше. Фонарь мигал.
Потом свет в нашем окне погас.
Я встал со скамейки и вошёл обратно в подъезд. Поднялся на четвёртый. Постоял перед дверью.
Позвонил. Длинно.
Настя открыла. Она ещё не спала — стояла в халате, смотрела на меня.
— Нам надо поговорить, — сказал я.
— Я знаю, — ответила она.
Мы прошли на кухню. Сели. Настя налила себе чаю — поставила кружку передо мной, налила вторую. Привычка. Двенадцать лет привычки.
Я смотрел на кружку.
— Давно? — спросил я.
Она не притворялась что не понимает.
— Восемь месяцев.
— Это серьёзно?
Пауза.
— Да, — сказала она.
Вот и всё. Три буквы. Я держал кружку — горячая, пальцы грело. Глупо держаться за кружку, но я держался.
— Ты хочешь уйти?
— Илья…
— Просто скажи.
Она посмотрела на меня. Не отвела взгляд.
— Да.
Я не кричал. Не бил посуду. Не уходил снова.
Мы разговаривали до двух ночи. Говорили о том, когда именно всё стало вот так — и не нашли точки. Не было одного момента. Просто тихо и постепенно. Как вода уходит из ванны — не замечаешь, пока не холодно.
Настя плакала. Один раз — коротко, потом взяла себя в руки. Я не плакал. Просто сидел и слушал.
Утром я собрал сумку. Немного — на первое время. Позвонил Саше, спросил можно ли пожить несколько дней. Саша сказал: конечно, приезжай.
Я стоял в прихожей и надевал ботинки. Настя стояла рядом. Не говорила ничего.
— Я позвоню, — сказал я.
— Хорошо, — ответила она.
Я вышел. Дверь закрылась за мной. Тихо.
В лифте я смотрел на своё отражение в металлической панели. Размытое, тусклое. Мужик в куртке с сумкой. Сорок лет.
Не знаю, правильно ли я делал — что молчал два года. Наверное, нет. Надо было спросить раньше. Но я не спросил — и это тоже был выбор. Я выбирал молчание каждый вечер, когда она уходила на балкон. Сорок раз в месяц. Два года.
Иногда думаю: если бы спросил тогда, в октябре — может, было бы иначе. Может, она бы не ушла так далеко. Или ушла бы быстрее. Не знаю.
Фонарь во дворе не мигал. Починили, что ли. Я заметил это уже у машины.
Я позвонил Саше. Сказал: еду. Сказал: нормально.
Не нормально. Но это было не его дело. И не моя беда — что я так и не научился говорить по-другому.
Кран в ванной я починил через месяц. Уже в другой квартире.
Он два года молчал и ждал. Правильно сделал — или надо было спросить раньше?
