Куртка упала с вешалки сама.
Я подняла её с пола — тяжёлая, осенняя, та самая, серая в клетку, которую я купила ему три года назад в торговом центре на Савёловской. Он тогда сказал: «Зачем такая дорогая?» — и всё равно носил каждый день.
Билеты лежали во внутреннем кармане. Два. Сочи — Москва. Обратный рейс. Прошлой пятницей.
В ту пятницу Лёша был «на рыбалке с Витьком».
Я стояла в прихожей и смотрела на эти два прямоугольника. Имена. Алексей Громов. Ольга Самсонова.
Ольга Самсонова.
Три года он произносил это имя легко. Небрежно. Как называют человека, которого видят каждый день и не замечают. «Оля из отдела», «Оля помогла с отчётом», «Оля передала тебе привет».
Я убирала посуду. Кивала. Улыбалась.
Я не проверяла его телефон. Не приходила без предупреждения на работу. Не звонила этой Оле. Три года я не делала ничего из того, что делают женщины, когда что-то чувствуют.
Потому что я чувствовала.
И боялась оказаться правой.
Это разные вещи — подозревать и знать. Пока не знаешь точно, можно жить дальше. Можно варить борщ, ездить на дачу в Подмосковье, встречать Новый год с его родителями, верить что всё нормально.
Я выбрала «не знать». Три года выбирала.
И вот — два билета. Сочи. Прошлая пятница.
Из детской доносился звук — дочка Маша включила что-то на планшете. Ей пятнадцать. Умная. Замечает всё.
Я сложила билеты обратно. Повесила куртку на крючок.
И пошла на кухню. Надо было что-то делать руками.
Лёша вернулся с «рыбалки» в воскресенье вечером.
Загорелый. Весёлый. С пакетом — там лежала бутылка вина и коробка зефира. «Привёз тебе». Поцеловал в щёку. Прошёл на кухню, открыл холодильник.
— Борщ есть? — крикнул из кухни.
— Есть, — ответила я.
Я сидела в комнате. Смотрела в телевизор — там шёл сериал, который я не видела. Голоса, музыка. Я не слышала ничего.
Он пришёл с тарелкой. Сел рядом. Пахло от него морем — или мне казалось? Солнцем. Чужим летом.
— Как вы тут без меня?
— Нормально, — сказала я.
Маша зашла за чаем. Глянула на отца. Глянула на меня. Ничего не спросила — ушла обратно к себе. Пятнадцать лет. Умная девочка.
Алёша ел борщ, рассказывал про Витька, про щуку которую «почти поймали», про то как ночью было холодно у реки. Я слушала.
Река. Холодно. Ночью.
А в Сочи в эту пятницу было плюс двадцать два. Я потом проверила прогноз. Просто так.
Я не сказала ничего. Убрала тарелку. Вымыла посуду. Легла.
Он заснул быстро. Я лежала и смотрела в потолок.
Может, ошиблась. Может, это просто однофамилица. Может, он летел с коллегами, а билеты были на разных людей в одном бронировании, и всё это можно объяснить по-другому.
Я умела объяснять по-другому. Три года практиковалась.
Но что-то во мне уже закрылось. Тихо. Без скандала. Как дверь, которую прикрывают — чтобы не разбудить.
В среду позвонил незнакомый номер.
Я была в поликлинике — сидела в очереди к терапевту, листала телефон. Подняла трубку, не думая.
— Ирина? Это Саша. Коллега Лёши. Мы несколько раз виделись на корпоративах.
Голос знакомый. Неловкий.
— Да, Саша, помню.
Пауза. Короткая — но я почувствовала её кожей.
— Ирина, Лёша просил передать — он сегодня задержится. Они с Олей уехали на корпоратив в «Садовое кольцо». Ну, в ресторан.
Ещё пауза.
— Вы же знаете про Олю?
Я знала.
Нет. Я не знала. Я три года выбирала не знать.
— Конечно, — сказала я. — Спасибо, Саша.
Я положила телефон на колени. За окном в поликлинике шёл октябрьский дождь. Листья на асфальте. Лужи. Пожилая женщина с тележкой шла по двору — медленно, осторожно, чтобы не поскользнуться.
Я смотрела на неё и думала: как она идёт. Аккуратно. Каждый шаг.
Вот так я и жила три года. Аккуратно. Каждый шаг.
Номер из очереди вызвали — не мой. Кто-то поднялся, прошёл мимо. Запахло мокрым пальто.
Я набрала Лёшу. Раз. Два. Недоступен.
Конечно недоступен.
Может, я сама виновата. Эта мысль пришла тихо, без злости. Три года — это долго. Три года не спрашивать, не проверять, делать вид. Я выбирала удобство — ради Маши, ради квартиры, ради того чтобы не разрушать то что строили пятнадцать лет. Но, может, я выбирала это и ради себя. Потому что знать — страшно. Потому что после «знаю» надо что-то делать. А я не знала что.
Теперь знала.
Набрала подругу Катю.
— Кать, я могу сегодня приехать?
— Что случилось?
— Потом расскажу. Можно?
— Конечно.
Я встала из очереди. Вышла на улицу. Дождь. Холодно.
Хорошо что холодно.
Потом я нашла этот корпоратив в инстаграме. Коллеги фотографировались — большой стол, гирлянды, бокалы. На одном снимке в углу — Лёша. Рядом с ним женщина. Смеётся. Рука его на спинке её стула.
Он смотрел на неё так, как давно не смотрел на меня.
Может быть, никогда так и не смотрел.
Это было больнее билетов.
Сидела в машине. Дождь барабанил по крыше. Маша сегодня у бабушки — я отвезла её утром.
Я не плакала. Просто сидела. Смотрела как стекает вода по стеклу.
Потом взяла телефон. Написала ему.
Лёша, я знаю. Про Олю. Про Сочи. Про всё.
Я у Кати. Не ищи меня сегодня.
Маша у мамы твоей, я предупредила.
Отправила. Выдохнула.
Первый раз за три года выдохнула по-настоящему.
Он приехал к Кате в одиннадцать вечера.
Я не открыла дверь. Катя не открыла дверь. Мы сидели на кухне с чаем и слышали как он звонит в домофон. Раз. Два. Три.
Потом тишина.
Потом пришло сообщение.
Ира, открой. Нам надо поговорить.
Это не то, что ты думаешь.
Позвони мне.
Я читала и не отвечала.
Катя налила ещё чаю. Не спрашивала ничего. Просто сидела рядом. За окном — Москва ночью, фонари, мокрый асфальт, где-то далеко сигналила машина.
— Хочешь поговорить? — спросила она наконец.
— Не сейчас.
Она кивнула. Встала, принесла плед.
Я сидела, завернувшись в плед, и думала не о Лёше и не об Оле. Я думала о том, что три года назад купила ему ту серую куртку. Он примерял её прямо в магазине — стоял перед зеркалом, крутился. Спросил: «Не слишком взрослая?» Ему было сорок три.
Я сказала: «В самый раз».
Три года куртка висела в прихожей. И билеты в ней тоже — наверное, не первые.
Телефон завибрировал снова.
Ира. Я не оправдываюсь. Просто скажи что ты в порядке.
Я смотрела на экран.
В порядке. Смешное слово.
Набрала ответ. Удалила. Набрала снова.
В порядке.
Больше ничего.
Катя убрала со стола. Постелила мне в маленькой комнате — там стоял старый диван с клетчатым пледом, пахло книгами и немного кошкой, хотя кошки у Кати не было уже года три.
Я легла. Смотрела в потолок.
За стеной тихо тикали часы. Город шумел далеко.
Маша позвонила в десять вечера — «мама, ты где?» Я сказала: «У тёти Кати, всё хорошо». Она помолчала секунду. «Пап дома?» — «Не знаю, зай». Ещё пауза. «Ладно».
Умная девочка.
Я закрыла глаза. И впервые за долгое время — не стала ничего объяснять себе. Ни в одну сторону.
Просто лежала.
Просто дышала.
Утром я позвонила Лёше сама.
— Мне нужно забрать вещи. Когда тебя не будет дома?
Пауза.
— Ира…
— Лёша. Когда тебя не будет дома.
— Я могу объяснить.
— Я не прошу объяснений. Я прошу сказать время.
Он назвал. Завтра, с двух до шести. Я сказала «хорошо» и положила трубку.
Катя стояла в дверях кухни с кружкой. Смотрела на меня.
— Ты уверена?
— Нет, — сказала я честно. — Но по-другому не могу.
Она кивнула. Поставила передо мной кружку.
Я пила кофе и смотрела в окно. Октябрь. Деревья почти голые. Двор внизу — качели, лавочка, кто-то вёл собаку на поводке.
Обычное утро.
Я думала о Маше — как с ней говорить, что говорить, когда. Думала о квартире — там всё пополам, это будет долго и некрасиво. Думала о том, что три года — это много и мало одновременно. Много потраченного. Мало — чтобы не жить дальше.
Я не знаю, правильно ли. Иногда, наверное, буду думать что нет.
Но я знаю другое.
Три года я боялась оказаться правой. Выбирала не проверять. Убеждала себя — «просто дружат», «мне кажется», «не накручивай».
И оказалась права.
Значит, я знала всё это время. Просто не разрешала себе знать.
Это уже не про него. Это про меня.
Катя ушла на работу. Я осталась одна. Помыла за собой кружку. Вытерла стол.
Потом открыла телефон и написала Маше.
Зай, давай сегодня вечером поговорим? Просто вдвоём.
Я заберу тебя от бабушки.
Она ответила быстро.
Да, мам. Жду.
Я оделась. Взяла ключи. Вышла.
На лестничной клетке пахло кофе от соседей и немного краской — видно, кто-то делал ремонт. Лифт не работал. Я пошла пешком — четыре этажа вниз.
Вышла на улицу.
Холодно. Солнечно.
Впервые за долгое время я шла и не придумывала объяснений. Не успокаивала себя. Не искала другую версию.
Просто шла.
А вы бы стали проверять — или тоже выбрали бы не знать?
