Вода в алюминиевом тазу быстро остывала.
Я отжала махровую губку, стараясь, чтобы капли не попали на чистую простыню. В нашей двухкомнатной хрущевке места для медицинских маневров не было. Кровать отца занимала половину зала. Моя раскладушка — вторую половину.
Отец лежал тихо. Его правая сторона после обширного инсульта висела плетью, левая еще немного слушалась. Он смотрел на меня виноватыми, выцветшими глазами.
— Прости, Анюта, — прошептал он, когда я подсунула руки под его спину, чтобы перевернуть. — Тяжелый я. Камень на вашей шее.
— Глупости не говори, — я с трудом перекатила его на здоровый бок, чувствуя, как привычно заныла поясница. — Ты не тяжелый. Ты мой свет.
Я поцеловала его во влажный, пахнущий камфорным спиртом лоб. Он закрыл глаза, и по морщинистой щеке скатилась слеза.
Три года моя жизнь состояла из этого запаха. Камфора, детское мыло, стиральный порошок и неуловимый, тяжелый дух угасающего тела. Три года назад мы забрали его к себе. Павел, мой муж, тогда сам перевез вещи тестя, сам собрал медицинскую кровать. Мы думали, это временно. Думали, отец восстановится.
Но чуда не случилось. А наша жизнь незаметно превратилась в круглосуточное дежурство. Четыре раза за ночь я вставала, чтобы перевернуть его — профилактика пролежней. Утром бежала на работу в бухгалтерию, в обед летела домой кормить, вечером снова мыла, меняла белье, слушала неразборчивую речь.
Я искренне верила, что моя любовь способна удержать эти стены от обрушения. Я не замечала, как трещит по швам моя собственная семья. Точнее, мне было удобнее этого не замечать.
Но тогда я еще не знала, что точка невозврата уже пройдена. И решение принято. Просто не мной.
───⊰✫⊱───
На кухне горел тусклый свет над вытяжкой.
Было начало двенадцатого ночи. Я вышла вылить воду из таза и застала там Машу. Наша пятнадцатилетняя дочь сидела над учебником химии. Перед ней стояла третья за вечер кружка крепкого черного чая. Под глазами залегли темные тени, волосы были собраны в небрежный пучок.
Она вздрогнула, когда я звякнула тазом о край раковины.
— Мам, дед уснул? — спросила она шепотом.
— Уснул, — я вытерла руки полотенцем. — А ты почему не спишь? Завтра пробный ОГЭ.
— Я не могу спать, — Маша нервно дернула плечом. — Он стонет во сне. А дверь в зал не закроешь, ты же должна его слышать. Я в наушниках ложусь, но все равно…
Она не договорила. В кухню тихо вошел Павел.
Муж выглядел не лучше нас обеих. В сорок лет у него появилась глубокая складка между бровей и седина на висках. Он молча налил себе воды из фильтра, выпил залпом.
— Иди ложись, Маш, — сказал он дочери. — Я наушники с шумоподавлением тебе на тумбочку положил. Возьми.
Дочь кивнула, собрала тетради и юркнула в свою комнату. Мы остались вдвоем.
Тихо гудел старый холодильник. Из зала донеслось тяжелое, прерывистое дыхание отца. Павел посмотрел на меня. В его взгляде не было злости. Была только беспросветная усталость.
— Аня, мы так больше не вытянем, — сказал он, глядя в пустой стакан. — Девчонка на антидепрессанты скоро сядет. У нее невроз начинается. Я сплю на кухне на матрасе уже полгода.
— Он мой отец, Паш, — заученно ответила я. Эту фразу я произносила, как мантру, раз сто за последний год. — Я не сдам его в богадельню.
— Это не богадельня, — процедил муж. — Есть нормальные места. Где врачи, где уход.
— Чужие руки, — отрезала я. — Он там умрет через месяц от тоски.
Павел поставил стакан на стол. Слишком громко.
— А мы умрем здесь, — сказал он. — Все вместе. И Машку за собой утянем.
Он развернулся и ушел на балкон курить. А я осталась стоять у раковины.
───⊰✫⊱───
На следующий день у меня был выходной.
Павел уехал на работу, Маша — в школу. Я покормила отца жидкой кашей, дала таблетки и села разбирать счета за коммуналку в прихожей.
На полке, под ключами Павла, лежал плотный пластиковый скоросшиватель. Раньше его там не было. Я машинально открыла пластиковую обложку, думая, что это документы на машину.
На первой странице крупными буквами значилось: «Договор на оказание услуг по уходу с проживанием. Пансионат «Сосновый бор»».
Руки мелко задрожали. Я перевернула страницу.
Мой муж подписал договор две недели назад. Дата заезда стояла на ближайшую пятницу. До нее оставалось три дня. На последней странице был прикреплен чек об оплате. Восемьсот тысяч рублей. Год вперед.
Восемьсот тысяч. Это была ровно та сумма, которую мы откладывали на покупку новой машины.
Дверной замок щелкнул. Павел вернулся на обед — он часто заезжал домой перекусить, благо офис был недалеко.
Я вышла в коридор с папкой в руках.
— Что это? — мой голос звучал неестественно ровно.
Павел замер, снимая ботинок. Посмотрел на папку, потом на меня. Медленно выпрямился.
— Это решение, — сказал он спокойно. — В пятницу за ним приедет машина.
— Ты все решил за моей спиной? — я сжала пластик так, что побелели костяшки. — Продал нашу очередь на машину? Оплатил приют для моего отца?
— Это не приют, Аня! — Павел шагнул ко мне. — Ты почитай. Там сиделки, массаж, реабилитация, парк. Там условия лучше, чем в нашей пропитанной мочой квартире!
— Не смей так говорить!
— Я буду так говорить! — он сорвался на крик, но тут же понизил голос, оглядываясь на дверь зала. — Аня, очнись. Ты зеркало видела? Тебе тридцать восемь, ты выглядишь на пятьдесят. Ты стерла себя. Ты стерла наш брак.
Я отступила на шаг.
Он изменял? Нет, Павел работал как проклятый. Но я вдруг отчетливо поняла: он прав. Я действительно не была женой уже три года. Я была круглосуточной медсестрой. Может, я сама превратила свою жертвенность в культ? Может, мне просто нравилось чувствовать себя святой страдалицей?
— Я не отдам его, — прошептала я.
— Ты отдаешь дочь, — жестко ответил муж. — Она съехала на тройки. Она не зовет подруг, потому что ей стыдно за запах в доме. Она боится выйти ночью в туалет, чтобы не увидеть, как дед лежит без памперса, пока ты его меняешь. Он рушит жизнь нашей дочери.
— Он тебя вырастил? — спросила я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
— Он вырастил тебя, — отрезал Павел. — И я ему благодарен. Поэтому я отдал все свои сбережения, чтобы он жил в комфорте, а не лежал в тазу на грязной клеенке. В пятницу он переезжает. Или я подаю на развод.
Павел не стал обедать. Он забрал ключи со стола и вышел из квартиры.
───⊰✫⊱───
Пятница наступила неотвратимо.
В десять утра в дверь позвонили. Павел взял отгул, чтобы помочь с вещами. В коридоре стояла большая синяя сумка в клетку — такие обычно берут челноки. Павел купил ее специально. В нее он аккуратно сложил отцовские пижамы, носки, пеленки и пену для бритья.
Я смотрела на эту сумку.
Замок на ней был приоткрыт. Из щели торчал рукав серой фланелевой рубашки. Эту рубашку я дарила отцу на шестьдесят лет.
Из подъезда донеслись голоса. Это были санитары из платной перевозки пансионата.
Мой мир сжался до размеров прихожей. Гудел холодильник на кухне. За стеной, в своей комнате, сидела Маша — она сказалась больной и не пошла в школу. Она пряталась там, не в силах выйти и попрощаться с дедом.
Я зашла в зал. Отец лежал чистый, умытый, в свежей футболке. Он все понимал. Он слышал наши крики позавчера.
— Езжай, Анюта, — сказал он еле слышно, пытаясь улыбнуться половиной лица. — Все правильно Пашка делает. Я зажился.
У меня внутри что-то оборвалось. С громким, физически ощутимым треском.
В дверь постучали санитары. Павел открыл.
— Добрый день, бригада транспортировки, — бодро сказал высокий парень в медицинской форме. — Нам нужен пациент и сопровождающий.
— Да, проходите, — Павел суетился, отводя взгляд. — Вещи вот, в сумке.
Санитары занесли мягкие носилки. Переложили отца. Он не издал ни звука, только смотрел в потолок.
Я надела куртку, накинула шарф. Взяла сумку с вещами.
— Аня, — Павел тронул меня за рукав. — Ты поедешь с ним? Оформишь бумаги на месте?
— Да, — сказала я.
Мы вышли на улицу. Осенний ветер ударил в лицо. Отца погрузили в желтый микроавтобус. Я села рядом с носилками. Водитель обернулся:
— Ну что, в «Сосновый бор»? По навигатору минут сорок.
Я посмотрела в окно. На крыльце стоял мой муж. В окне второго этажа белело лицо моей дочери.
— Нет, — сказала я водителю. — Не в Сосновый бор. Поселок Каменка, улица Садовая, восемнадцать. Это в противоположную сторону.
Водитель нахмурился:
— У нас путевой лист в пансионат.
— Я доплачу вам лично, — я достала из кошелька пятитысячную купюру. — Поехали.
Павел, увидев, что машина разворачивается не к шоссе, а в сторону области, бросился за нами, что-то крича, но водитель уже нажал на газ.
───⊰✫⊱───
Дом в Каменке достался отцу от моих бабушки с дедушкой.
Старый, бревенчатый, с печным отоплением и удобствами на улице. Мы ездили туда летом, как на дачу. Зимой там никто не жил уже лет десять.
Санитары матерились, когда заносили отца по покосившимся ступенькам. Они положили его на старую железную кровать с панцирной сеткой и быстро уехали, оставив нас в ледяной комнате, пахнущей мышами и сыростью.
Я не стала звонить Павлу. Я знала, что он места себе не находит, знала, что Маша плачет. Я достала из шкафа старые ватники, накинула на отца все имеющиеся одеяла и пошла во двор колоть дрова.
Первая ночь была самым страшным испытанием. Печь дымила, я не могла ее нормально растопить. Отец лежал в темноте и плакал — беззвучно, здоровым глазом. А я сидела рядом на табуретке, завернувшись в пальто, и держала его за холодную руку.
Прошло два месяца.
Мы живем в Каменке. Я уволилась из бухгалтерии, взяла несколько фирм на удаленку — интернет здесь ловит, если положить телефон на подоконник. Местный фельдшер за тысячу рублей в неделю приходит ставить отцу капельницы. Воду я ношу из колодца. Стираю руками в тазу.
Павел приезжал трижды. Первый раз — кричал, требовал вернуться, грозил опекой (будто над взрослым человеком можно ее установить против воли жены). Второй раз — привез продукты и молча оставил пакеты на крыльце. Третий раз — привез бумаги на развод.
Маша звонит мне по воскресеньям. Разговоры получаются короткими, неловкими. Она рассказывает про школу, про то, что папа разрешил завести собаку. Я слушаю ее голос и понимаю, что стала для нее кем-то далеким. Чужой тетей, которая почему-то называет себя мамой.
Я плохая мать. Я оставила своего ребенка-подростка ради старика, чьи дни сочтены. Я разрушила нормальный брак с мужчиной, который пытался спасти нас всех.
Я знаю это. И когда я ночью колю лед в ведре, чтобы подогреть воду для утреннего умывания, я иногда вою от одиночества и страха.
Но утром я захожу в пропахшую дровами и камфорой комнату. Я выжимаю махровую губку. Я протираю лицо человека, который носил меня на плечах, когда мне было три года.
Он смотрит на меня и одними губами шепчет: «Ты мой свет».
Правильно ли я поступила? Не знаю. Наверное, нельзя быть хорошей для всех одновременно. И за каждый выбор приходится платить.
Как вы думаете, имеет ли право женщина бросить своего ребенка ради умирающего отца, если муж предлагал оплатить отличный уход?
