Нотариус читал ровным голосом. Без интонаций. Как будто перечислял инвентарь.
Дом в Подмосковье — брату Андрею. Квартира в Реутове — мне. Сберкнижка с двадцатью тремя тысячами — церкви Святого Николая в Кашире.
Я слышала слова. Но не понимала их.
Три года. Три года я ездила к отцу каждые выходные. Сорок минут на электричке, потом автобус. Стирала, готовила, возила в поликлинику, сидела ночами когда начинались боли. Ушла с половины рабочих смен. Поссорилась с мужем из-за этих поездок.
Я думала — понимаю зачем. Это отец. Больше некому.
Андрей приезжал на Новый год и на день рождения папы. Привозил коньяк и мандарины. Папа радовался.
— Светочка у меня золото, — говорил он. — Но и Андрюша молодец, не забывает.
Я улыбалась. Не обижалась. Так казалось.
Всё началось три года назад, в октябре.
Папа позвонил поздно вечером. Голос тихий, непривычный:
— Свет, я упал. В коридоре. Лежу.
Я приехала в час ночи. Он лежал у порога. Не мог встать сам. Перелома не было — просто ноги перестали слушаться.
Врач в поликлинике сказал: возраст. Сосуды. Нужен уход.
С тех пор я ездила каждую субботу и воскресенье. Иногда брала отгул в среду — если звонил и говорил что плохо.
В доме пахло лекарствами и старостью. Я проветривала, меняла бельё, варила гречку с котлетами — он любил простое. Смотрела с ним сериалы по Первому каналу. Слушала одни и те же истории про завод, где работал сорок лет.
— Ты у меня одна настоящая, — говорил папа.
Я верила.
Андрей позвонил однажды в воскресенье, когда я была у папы.
— Как он там?
— Слабеет.
— Ты молодец, что ездишь.
Молодец. Я молча положила трубку.
Папа умер в феврале. Тихо, во сне. Я приехала утром в субботу — он уже не дышал.
Скорую вызвала я. Документы оформляла я. Похороны организовывала я. Андрей приехал на день позже — рейс, говорит, перенесли.
На поминках он говорил много и громко. Вспоминал, как папа брал его на рыбалку. Как учил ставить палатку. Соседи кивали.
Я разливала чай и молчала.
Через две недели — нотариус.
Я думала: дом папа, скорее всего, оставит Андрею. Тот старший, мужчина, у него семья. Квартира — мне. Честно и понятно.
Про сберкнижку я не думала вообще.
Нотариус дочитал. Пауза.
Андрей кашлянул.
— Пап говорил, что в церковь всегда хотел что-то оставить. Он верующий был в последние годы.
Я повернулась к нему.
— Ты знал?
Он помолчал. Одну секунду. Но я эту секунду почувствовала кожей.
— Пап мне сказал ещё год назад. Думал ты тоже знаешь.
В кабинете было тихо. Нотариус смотрел в бумаги.
— Год назад, — повторила я. Тихо. Просто чтобы услышать это снова.
— Свет, я не думал что это важно.
— Ты думал. Или тебя устраивало, что я не знаю?
Он открыл рот. Закрыл.
— Не делай из этого трагедию. Квартира в Реутове тоже денег стоит.
Я посмотрела на его руки. Они лежали на коленях ровно. Спокойно. Человек, которому незачем нервничать.
— Это его воля, — добавил он. — Мы не можем спорить с его волей.
— Нет. Не можем.
Нотариус протянул бумаги. Я подписала.
Рука не дрожала. Внутри было странное — не злость. Не обида. Пустота, которая занимает место там, где раньше было что-то живое.
Я собрала сумку.
— Подвезти? — спросил Андрей на улице.
— Нет.
— Свет, ну не дуйся. Пап любил нас обоих.
Он стоял у своей машины — хорошей, новой — в дорогом пальто. Уверенный. Спокойный. Человек, которому всё понятно.
— Я знаю, — сказала я. — Иди.
На кладбище я приехала одна. В воскресенье, через неделю.
Март. Снег ещё лежал — серый, ноздреватый, с чёрными проплешинами земли. Пахло оттепелью и мокрым деревом. Где-то капало с веток.
Я поставила тюльпаны. Жёлтые — папа любил яркое.
Портрет на памятнике был со старой фотографии. Папа моложе, в пиджаке, с лёгкой улыбкой. Таким я его почти не помнила.
Помнила другим. Как лежал у порога в коридоре. Как говорил тихим голосом: «Свет, мне плохо». Как тянул меня за рукав, когда хотел чтобы я осталась ещё немного.
Я меняла ему бельё не думая ни о чём — просто потому что надо. Варила суп. Мыла пол. Возила в районную поликлинику, где очередь на два часа, и сидела рядом на пластиковом стуле, держала его талончик.
Он это знал. Он каждый раз говорил: ты у меня настоящая.
Почему он не сказал мне про завещание?
Может, боялся. Может, думал — она поймёт. Может, решил: неважно, раз приезжает.
Или думал иначе. Может, думал: Андрей не приедет, если ничего не получит. А Светлана приедет в любом случае. Она такая. Значит, ей и так хватит.
Где-то за оградой каркала ворона. Тихий, пустой март.
Я не плакала. Слёзы кончились в ту субботу, когда нашла его у порога. Больше не было.
Он любил нас обоих. Это правда. По-своему. Неровно. Как умел.
Я думала — это разные вещи: любить и быть справедливым.
Папа умел первое.
Второе — нет.
— Ты любил меня, пап, — сказала я тихо. Чтобы никто не слышал. — Я знаю. Я тоже.
Постояла ещё немного.
Повернулась и пошла к выходу.
Тюльпаны остались.
—————
Она ухаживала три года — а он молчал. Вы бы простили отца? Или обида осталась бы навсегда?
