Илья заглушил мотор у ржавых ворот СНТ. Я смотрела на знакомую калитку с облупившейся зеленой краской, и ладони привычно потели. Двенадцать лет я приезжала сюда на выходные, как на экзамен, который невозможно сдать. Двенадцать лет я делала вид, что у нас нормальная семья, а Юля — просто папина новая жена, с которой можно подружиться.
— Ты точно хочешь туда идти? — Илья посмотрел на меня, не отстегивая ремень безопасности. — Мы можем развернуться. Купим мясо, поедем к моим.
— Нет, — я потянула ручку дверцы. — Я обещала папе помочь с яблонями. И он просил привезти краску для веранды.
Двенадцать лет назад, когда мне было шестнадцать, папа привел в нашу квартиру Юлю. Ей тогда было двадцать пять. Разница в девять лет между мной и мачехой стерла все границы. Я не могла называть ее мамой, она не хотела быть мне старшей сестрой. Она просто заняла мамино место у плиты, мамину полку в ванной и мамину дачу.
Но тогда, выходя из машины и доставая тяжелые пакеты из «Пятёрочки», я еще не знала, что этот приезд станет последним.
На крыльце стояли чужие резиновые сапоги. Ядовито-розовые, с декоративными пряжками. Папа сидел на ступеньках и чистил шампуры наждачной бумагой. Увидев нас, он торопливо поднялся, вытирая руки о старые спортивные штаны.
— Дашутка приехала. Илья, здравствуй, — папа потянулся обниматься, от него пахло костром и жидкостью для розжига. — А мы тут с Юляшей решили сезон открыть пораньше.
Из летней кухни вышла Юля. На ней были ультракороткие шорты и белый топ, едва прикрывающий живот. В тридцать семь она выглядела отлично, много времени проводила в зале и никогда не упускала случая это подчеркнуть.
— О, молодежь пожаловала, — Юля покрутила в руках смартфон. — Даша, ты краску купила? Ту, матовую, которую я скидывала в телеграм?
— Купила, — я поставила банки на дощатый пол.
Два года назад крыша на этой даче начала протекать. Папа жаловался, что у них с Юлей туго с деньгами — она как раз ушла с очередной работы «искать себя». Я тогда только получила годовой бонус в компании, добавила свои накопления и отдала папе шестьсот пятьдесят тысяч рублей. Наличными. Просто перетянула пачки резинкой и положила ему на кухонный стол. Это же дача. Дом, где прошло мое детство. Дом, где мама сажала пионы у забора.
Только после ремонта Юля заявила, что старая планировка ее угнетает. Мамины пионы выкорчевали, чтобы закатать площадку под шезлонги. Старую веранду снесли, поставили новую, стеклянную. Теперь я приезжала сюда в гости. Редким гостем в дом, за крышу которого заплатила сама.
— Илья, мальчики направо, девочки налево, — скомандовала Юля, забирая у жениха пакет с овощами. — Папа тебе покажет, где мангал, а мы с Дашей пока зелень помоем.
На кухне Юля включила воду. Холодная струя била в раковину, брызги летели на деревянную столешницу. Четыре раза за эти годы я пыталась поговорить с отцом. Просила его не позволять Юле выбрасывать мои детские вещи. Просила не переделывать мою комнату под ее гардеробную. Четыре раза папа отводил глаза и бормотал: «Даш, ну ты же взрослая, у тебя своя жизнь, а мы тут хозяйничаем. Будь умнее, не провоцируй».
Я была умнее. Я глотала обиду, потому что папа — единственный родной человек. Если я поссорюсь с Юлей, я потеряю его. Я так боялась стать стереотипной дочерью-истеричкой, которая не дает отцу построить новое счастье, что позволила вытеснить себя из собственной семьи.
После обеда солнце начало припекать по-летнему жарко. Илья сидел на веранде и читал что-то в телефоне, периодически потирая шею. Папа ушел в сарай искать масло для газонокосилки. Я собирала грязные тарелки со стола, когда скрипнула стеклянная дверь.
Юля вышла на площадку перед верандой. В руках она несла желтое полотенце и флакон крема. Она расстелила полотенце прямо на свежем рулонном газоне, ровно в трех метрах от того места, где сидел Илья.
— Жара сегодня ненормальная, — громко сказала Юля.
Я смотрела в окно кухни. Юля легла на живот, потянулась к спине и щелкнула застежкой купальника. А потом просто стянула верхнюю часть через руки и бросила рядом на траву.
Пальцы вцепились в край тарелки. Илья поднял глаза от телефона, поперхнулся воздухом, резко отвернулся и уставился в стену дома. Его уши покраснели так, что это было видно через стекло.
Я вышла на крыльцо. Дышать было тяжело, словно воздух стал густым и горячим.
— Юля, ты что делаешь? — мой голос прозвучал тише, чем я хотела.
Мачеха лениво повернула голову. Верхняя часть ее груди была полностью открыта.
— Загораю, Даш. Витамин Д синтезирую.
— Здесь вообще-то Илья сидит.
— И что? — Юля перевернулась на спину, прикрыв соски краешком полотенца, но не пытаясь одеться. — Это моя лужайка, Даша. Мой дом. Мы все взрослые люди, я не собираюсь париться в закрытых одеждах на своей территории.
Я обернулась. Илья уже встал со стула и боком, не глядя в сторону газона, протискивался к калитке.
— Ты специально это делаешь? — спросила я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Ой, какие мы нежные, — Юля фыркнула и потянулась за телефоном. — Комплексы надо лечить, Дашенька. Твой мальчик посмотрел на меня ровно две секунды. Если ты так не уверена в себе, это не мои проблемы.
Я вернулась в кухню, чтобы поставить посуду. Внутри всё дрожало. Может, я правда схожу с ума? Может, это я слишком консервативная, зажатая, цепляюсь за старые правила? В Европе вон на пляжах все так загорают. Она у себя дома. Папа ей разрешает. Я просто гостья. Гостья, которая бесится из-за своей закомплексованности.
Но тут на веранде раздался голос. Юля записывала голосовое сообщение кому-то из подруг. Она не знала, что кухонное окно приоткрыто.
— Да я тебе говорю, привезла своего пуделя, — голос мачехи сочился самодовольством. — Я только лиф скинула, у него аж глаза на лоб полезли. А эта стоит, бледная, губы трясутся. Вся в свою мамашу покойную, такая же деревянная. Никакой свободы в теле. Ничего, пусть привыкают, я тут под их монастырь подстраиваться не буду. Еще бы деньги свои забрала и вообще не приезжала, цены бы ей не было.
Тарелка в моих руках звякнула о металлическую раковину. Разочарование, попытки понять, страх потерять отца — всё это лопнуло в одну секунду, как мыльный пузырь.
Я толкнула дверь на веранду.
Солнце пекло затылок. Пахло кокосовым маслом и скошенной травой — тяжелый, липкий запах, от которого начало тошнить.
Папа как раз выходил из сарая с пластиковой канистрой.
Я смотрела на его ноги. На нем были старые зеленые калоши из вспененной резины. Левая калоша порвалась на сгибе. В трещине виднелся серый шерстяной носок. На улице было плюс двадцать пять, а он надел шерстяные носки.
Справа гудела электричка, стуча колесами на стыках рельсов. Этот звук я знала наизусть, под него я засыпала в детстве на втором этаже, когда мы с мамой читали книги.
В кармане джинсов вибрировал телефон. Наверное, Илья писал из машины.
Ручка входной двери облезла. Металл нагрелся так, что обжигал пальцы.
Я думала о том, что забыла выключить стиральную машинку дома. Вода застоится, придется перестирывать.
Папа подошел ближе, щурясь от солнца. Его очки съехали на переносицу. Дужка была замотана синей изолентой.
— Что за шум, а драки нет? — папа попытался улыбнуться, глядя то на меня, то на полуголую Юлю.
— Папа, — мой голос звучал ровно, как у диктора в новостях. — Я хочу, чтобы вы вернули мне шестьсот пятьдесят тысяч за крышу.
Улыбка сползла с его лица. Юля резко села, прижимая полотенце к груди.
— Какие деньги, Даш? — папа заморгал. — Мы же договаривались… это же для дома.
— Это не мой дом, — я смотрела прямо на отца. — В моем доме никто не называет мою маму деревянной. В моем доме чужая женщина не раздевается перед моим будущим мужем. Вы вернете мне деньги до конца месяца. Или я подаю в суд. Чеки за материалы и переводы с моей карты у меня сохранены.
— Ты в своем уме?! — взвизгнула Юля, вскакивая с газона. — Миша, ты слышишь, что твоя дочь несет? Она нас на улицу выкинуть хочет!
— Даша, дочка, ну зачем ты так, — папа сделал шаг ко мне, протягивая руку с канистрой. — Ну Юля просто загорала, ну современная женщина, что ты придираешься…
— Месяц, папа.
Я развернулась и пошла к калитке.
— Если ты сейчас уйдешь, можешь больше не приезжать! — крикнула Юля мне в спину.
Я не обернулась.
Мы ехали по трассе М7 в полном молчании. Илья вел машину аккуратно, не превышая скорость. Он не задавал вопросов, только один раз положил свою ладонь поверх моей, сжимающей ремень безопасности. Мои пальцы были ледяными.
Через три недели папа перевел мне двести тысяч. Написал длинное сообщение о том, что пришлось брать кредит, что Юле из-за стресса прописали успокоительные, и что он не ожидал от меня такой расчетливости. Остаток суммы он обещал отдавать по тридцать тысяч в месяц. Ни слова о том, чтобы увидеться. Ни слова извинений.
Я не стала отвечать. Просто настроила автоматическое зачисление этих переводов на накопительный счет.
Я отстояла себя. Я вернула свои границы и забрала часть денег. Но внутри не было радости победы. Была только звенящая, холодная пустота на месте, где всю жизнь стоял дом с зеленой калиткой и мамиными пионами. Я поняла, что у меня больше нет отца. Он сделал свой выбор давно, просто мне потребовалось двенадцать лет, чтобы перестать закрывать на это глаза.
Вечером я разбирала старую коробку с документами на антресолях. На дне лежал связка ключей с брелоком в виде пластмассовой божьей коровки. Ключи от дачи. Я крутила их в руках минут десять. Потом подошла к мусорному ведру и разжала пальцы. Ключи глухо стукнулись о пластиковое дно.
Счет закрыт. Иллюзия семьи разрушена. Больше мне некуда возвращаться в детство.
Как вы считаете, должна ли взрослая дочь диктовать правила поведения мачехе, если вложила деньги в ремонт их дома? Или территория принадлежит хозяевам, и гостям стоит молчать?
Подписывайтесь на канал и ставьте лайк, если считаете, что личные границы важнее родственных связей, которые держатся только на терпении одной стороны.
