Три дня мы разбирали квартиру Валентины Михайловны.
Три дня — это значит: пыль с антресолей, советские банки с крупой, которую никто не выбросит, потому что «ещё хорошая». Стопки газет за девяносто третий год. Скатерти, которые «жалко». Фотографии в картонных конвертах — никто не знает, кто на них, но выбросить нельзя.
Я приехала первой. Взяла отгул на работе, попросила соседку забрать Катю из школы. Просто взяла и приехала — потому что надо было кому-то начать.
Деверь Евгений появился на второй день. С женой Светланой. Светлана сразу прошла в спальню — смотреть украшения. Евгений поставил на кухне пакет с едой и сказал: «Ну, что тут у нас?» — таким голосом, будто я отчитываться должна.
Я думала — он пришёл помочь. Я много чего тогда думала.
Мы прожили с его мамой в одном городе двадцать два года. Я возила её к врачам. Сидела с ней после операции — три недели, каждый день. В последний год ходила через день: варила, убирала, просто сидела рядом, держала за руку. Евгений жил в Екатеринбурге. Приезжал на Новый год и на майские.
Ему не в чём упрекнуть себя — он, наверное, так думает.
Мне тоже не в чём. Я знаю точно.
Конверт нашла на третий день. Залезла на антресоль за зимними пальто — Евгений сказал, что Светлана примерит, может, подойдёт. Я лезла и думала: двадцать два года. И вот — пальто примеряют.
Конверт лежал под шерстяным одеялом. Пожелтевший, плотный. Моим именем написан от руки — Валентина Михайловна писала с нажимом, буква «И» у неё всегда была крупнее остальных. «Ирине».
Я спустилась. Встала посреди комнаты.
Евгений стоял у окна и курил в форточку — хотя Валентина Михайловна этого терпеть не могла. При жизни он не курил в её квартире. Теперь, видимо, можно.
— Что там? — спросил он, увидев конверт в моих руках.
— Не знаю. Моё имя.
Он подошёл ближе. Посмотрел на конверт — взглядом, который я уже научилась читать за эти три дня. Взгляд оценщика. Он всё последнее время смотрел так — на мебель, на посуду, на картины в коридоре. Прикидывал.
— Вскрывай, — сказал он.
Светлана вышла из спальни. В руках держала нитку жемчуга — ненастоящего, но Валентина Михайловна его любила, надевала на праздники. Светлана тоже посмотрела на конверт.
Я не торопилась. Положила его на стол, прижала ладонью.
— Может, там завещание, — сказал Евгений. — Или ещё какие документы.
Я молчала. Смотрела на свёрток.
— Ира, ну что ты тянешь. — Он сел на стул, закинул ногу на ногу. — Давай уже. Нам ещё разбираться тут и разбираться.
— Подожди немного.
— Чего ждать-то?
Он не ждал ответа. Повернулся к Светлане:
— Жемчуг оставь пока.
Светлана послушно положила нитку на комод.
Я смотрела на них обоих и думала — странное думала, не к месту: что Валентина Михайловна шила себе платья сама. До семидесяти лет шила. У неё была машинка «Чайка», я помогала ей разматывать нитки. Мы сидели вот здесь, за этим столом. Она рассказывала про Евгения — каким он был в детстве, как боялся грозы, как плакал, когда умерла первая кошка. Она любила его. Очень.
Наверное, поэтому молчала о многом.
— Слушай, — сказал Евгений, — я честно скажу. Мы с мамой говорили про квартиру. Давно ещё. Она понимала, что я сын, что это логично — мне должно перейти. Ты хорошо делала своё дело, это никто не оспаривает. Но квартира — это другое.
— Своё дело, — повторила я тихо.
— Ну, ты понимаешь, что я имею в виду.
— Понимаю.
Он поёрзал на стуле.
— Если там что-то на тебя оформлено — мы это оспорим. Имей в виду. У нас юрист есть хороший, он уже смотрел, что можно сделать.
Светлана у комода слегка повернулась в нашу сторону, но ничего не сказала.
Я подняла глаза на деверя. Евгений смотрел спокойно, даже дружелюбно — он, кажется, считал, что говорит по-честному, по-деловому, без лишних эмоций. Просто информирует.
Двадцать два года. Три недели после операции. Каждые два дня в последний год.
Кровь не застучала в висках — просто стало очень тихо. Как бывает перед тем, как принять решение.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда давайте прочитаем.
Я вскрыла конверт.
Внутри — два листа. Не нотариальный бланк. Обычные листы в клетку, вырванные из тетради. Валентина Михайловна писала от руки, тем же нажимом, что и на конверте.
В квартире пахло старым деревом и немного нафталином — она всегда клала нафталин в шкафы. Где-то за стеной работал телевизор у соседей. Обычный дневной звук.
Я смотрела на первую строчку: «Ирочка, если ты это читаешь — значит, меня уже нет».
Руки были спокойные. Я сама удивилась — думала, задрожат.
— Вслух читай, — сказал Евгений.
Я подняла на него взгляд.
Он сидел прямо, чуть наклонившись вперёд — нетерпеливо. Следил за конвертом с того момента, как я его достала. Сейчас в глазах была не злость — готовность. Он ждал битвы.
Я подумала: хорошо. Пусть слышит.
— «Ирочка, если ты это читаешь — значит, меня уже нет. Я написала тебе отдельно, потому что хотела сказать то, что при жизни говорила плохо. Ты двадцать два года была рядом. Не потому что должна — а потому что так. Ты варила мне суп когда я не могла встать. Ты сидела со мной ночью после операции и делала вид, что не видишь, как мне страшно. Ты никогда не попрекала. Это редкость, Ирочка. Я это знаю».
Евгений не двигался.
— «Квартиру я оставляю Жене. Он сын, так правильно. Но я хочу чтобы он знал — и ты ему это прочитай, пожалуйста, вслух, при нём — чтобы он знал цену. Не деньгам. Тому, что ты делала. Он не видел. Пусть теперь услышит».
Тишина.
Не театральная — настоящая. Та, в которой слышно, как тикают старые часы на стене.
Евгений смотрел в стол.
Светлана тихо поставила жемчуг обратно на комод.
Я сложила листы. Убрала в конверт.
— Вот и всё, — сказала я.
Евгений ушёл через полчаса. Сказал: «Ладно, мы завтра». Светлана собирала сумку молча — быстро, не глядя на меня.
Я осталась одна.
Сидела за тем же столом, где мы с Валентиной Михайловной разматывали нитки. Конверт лежал передо мной. За окном — обычный вечер: фонари, чьи-то голоса во дворе, маршрутка прогромыхала по асфальту.
Я думала — не об Евгении. О том, что буду скучать по этой квартире. По запаху. По машинке «Чайка» в углу.
Квартира уйдёт к нему. Это правильно — так она решила, так и будет. Я не за квартиру сидела с ней ночью. Я сама знаю, за что.
Но письмо.
Письмо она написала мне.
Конверт возьму с собой. Пусть лежит.
Правильно ли я сделала, что прочитала вслух? Не знаю. Она просила — я сделала. Может, он теперь что-то поймёт. Может, нет. Это уже не моё.
Я встала. Застегнула куртку. Выключила свет на кухне.
На пороге обернулась последний раз — на комнату, на шкаф с нафталином, на часы.
Двадцать два года.
Они были.
Ирина поступила правильно, прочитав письмо вслух, — или это было лишним? Стоило ли делать это при нём?
