Мои краски занимали полстола.
Не весь стол — только половину. Левую. Я специально оставляла правую чистой, под тарелки, под чашки, под чужие локти. Думала — это компромисс. Думала — мы договорились.
Максим думал иначе.
За час до того, как приходили гости, он заходил на кухню, молча брал тюбики, банки, альбомы — и складывал всё в угол. Аккуратно. Даже стопки не нарушал. Просто убирал с глаз. Я наблюдала за этим три года и молчала. Говорила себе: ну и ладно, не принципиально.
Я думала — это мелочь.
Оказалось — это была я. Вся целиком.
Потом был один вечер, когда я не успела убрать. Или не захотела — сама до сих пор не знаю точно. Максим позвонил в шесть, сказал что едут двое, его старый однокурсник с приятелем. Я была на середине акварели — трамвай у Белорусской, ноябрь, лужа с отражением неба. Слышала, как открывается дверь. Краски остались на столе.
Но тогда я ещё не знала, чем это кончится. Думала — скандал. Оказалось — кое-что другое.
Максим познакомил нас в прихожей.
— Лёша, — кивнул однокурсник, снимая куртку.
Второй был немного старше. Высокий, в сером пиджаке, с манерой смотреть чуть дольше, чем принято. Представился коротко: Сергей.
Я поставила чайник, вышла в гостиную. Краски лежали там, где я их оставила. Тюбики кадмия, кобальта, сырая акварельная бумага на планшете. Трамвай был почти готов — только небо не дописано.
Сергей остановился у стола.
Я привычно потянулась убрать. Рука уже почти накрыла альбом.
— Подождите, — сказал он тихо.
Он смотрел на трамвай долго.
Я стояла рядом и не знала, куда деть руки. За спиной Максим что-то говорил Лёше — про работу, про чей-то отпуск. Голоса смешивались с шумом чайника.
— Ваша работа? — спросил Сергей.
— Да. Это… увлечение.
Слово само выскочило. Именно это слово — «увлечение». Максимово слово.
Сергей поднял голову.
— Давно рисуете?
— Лет семь. Акварель, иногда гуашь.
— Можно посмотреть ещё?
Я не ожидала этого вопроса. Обычно гости вежливо кивали — и шли к дивану. Я привыкла к вежливым кивкам.
— Там немного, — сказала я, — в папке.
Пока я доставала папку, краем уха услышала, как Максим подошёл ближе. Встал чуть позади. Голос у него был лёгкий, предупредительный.
— Жена у меня немного рисует. Увлечение такое, — сказал он Сергею.
Сергей посмотрел на него. Потом снова на акварели. Поднял бровь.
— Я видел работы. Это не увлечение.
Максим коротко засмеялся. Такой смех — чтобы заполнить паузу. Я знала этот смех. Он означал: тема закрыта, не будем раздувать.
Но Сергей тему не закрыл.
— У вас есть что-то готовое? Законченные вещи?
— Есть несколько. Дома.
— Покажете?
Я посмотрела на Максима. Он смотрел в сторону. Пил чай. Лёша что-то рассказывал про дачный участок под Дмитровом. Вечер шёл своим чередом.
Я думала — это вежливость. Что Сергей просто воспитанный человек, умеет поддержать разговор. Но он достал визитку.
— Я держу небольшую галерею на Чистых прудах. Если захотите — приходите. Посмотрим вместе.
Визитка лежала на краю стола весь вечер. Рядом с кадмием и кобальтом.
Максим её не убрал.
Гости ушли в половине одиннадцатого.
Я мыла чашки. Слышала, как Максим ходит по гостиной — туда-обратно, туда-обратно. Три шага к окну, три обратно. Я считала шаги и тёрла чашку, которая уже была чистой.
От кухонного окна тянуло холодом. Где-то внизу проехала машина, фары скользнули по потолку и погасли. Было очень тихо — та тишина, в которой слова слышны раньше, чем их говорят.
Краски я не убрала. Они так и лежали на столе в гостиной.
Максим вошёл на кухню. Я чувствовала его взгляд спиной — между лопаток, там, где всегда.
— Зачем ты взяла визитку?
Я не обернулась. Продолжала тереть тарелку. Вафельное полотенце было влажным и немного холодным — я держала его крепко, как будто оно могло удержать и меня тоже.
— Не знаю, — сказала я. — Мне дали.
— Ты могла отказаться.
Вот тут я обернулась.
Максим стоял у стены. Руки в карманах. Лицо спокойное — то самое спокойствие, которое хуже крика. Семь лет я изучала это лицо. Знала каждую складку.
— Ты стеснялся меня, — сказала я.
Не как вопрос. Просто сказала.
— Я не стеснялся. Я просто не люблю, когда дом выглядит как…
— Как что?
Он не ответил.
— Как мастерская? — сказала я. — Как рабочее место? Как место, где живёт человек, который что-то делает?
— Наташ.
— Семь лет, Максим. Каждый раз. Приходят люди — и ты убираешь меня со стола.
Я думала, что он возразит. Скажет: ты преувеличиваешь, я просто хотел порядка, ты всё неправильно поняла. Я заранее знала его слова — все три варианта. За семь лет выучила наизусть.
Он не сказал ни одного.
Просто постоял. Потом вышел из кухни.
Я осталась стоять у раковины с полотенцем в руках. За окном снова проехала машина. Фары. Тишина.
Сергею я позвонила через три дня.
Не сразу. Сначала долго смотрела на визитку — она лежала на холодильнике под магнитиком с Питером, который мы привезли лет пять назад. Максим прошёл мимо несколько раз. Не сказал ничего. Визитку не убрал.
Галерея оказалась небольшой — три комнаты в старом доме на Чистопрудном бульваре, скрипучий паркет, высокие потолки. Сергей листал мою папку долго, молча, иногда откладывал лист в сторону.
— Вот эти три, — сказал он наконец. — И трамвай, если закончите.
Я стояла посреди этой комнаты с высокими потолками и думала о том, что Максим ни разу не спросил, как называется та улица, которую я рисовала. За все семь лет. Ни разу.
Первая выставка была маленькой. Шесть работ, один зал, человек тридцать на открытии. Максим пришёл. Стоял у дальней стены с бокалом воды. Я видела его, но не подошла — было что-то важнее: люди смотрели на мои акварели и не торопились уходить.
После выставки мы почти не разговаривали об этом. Просто жили рядом — каждый со своим.
Краски я больше не убирала.
Стол теперь мой — весь, слева и справа. Максим иногда смотрит на него так, как будто хочет что-то сказать. Но молчит.
Я думала, что мне будет важно его слово. Что я буду ждать.
Не жду.
Она поступила правильно или всё-таки перегнула? Или муж просто хотел порядка — а она сделала из этого больше, чем было?
