Официантка подошла к столику с явной опаской. Девушка лет двадцати, в фирменном фартуке, старалась не смотреть мне в глаза.
Она молча поставила на стол два капучино и тарелку с фисташковым чизкейком. Чизкейк она придвинула к противоположному краю стола. Туда, где никто не сидел.
Я кивнул ей в знак благодарности. Официантка быстро ретировалась к барной стойке. Я видел, как она шепчется с баристой, кивая в мою сторону.
Прохожие в торговом центре притормаживали. Женщина с коляской обошла мой столик по широкой дуге. Двое подростков хихикнули, снимая меня на телефон.
Я их не винил. Со стороны это выглядело жутко. Взрослый, нормально одетый мужчина сидит за столиком на фуд-корте и ведет неспешную беседу с пустым стулом.
— Значит, с химией совсем тяжело? — ровным голосом произнес я, глядя на бежевую обивку пустой спинки. — Ничего. Наймем репетитора. Главное, не запускай.
Стул, естественно, молчал.
Три года я жил в этой ловушке. После развода я оставил Инне и Алисе трешку в Митино. Ушел с одним чемоданом. Я чувствовал вину за то, что семья распалась. За то, что много работал и мало бывал дома.
Я до ужаса боялся стать «воскресным папой», который появляется раз в полгода с дешевой шоколадкой. Боялся, что Инна скажет подругам: «Бросил ребенка».
Поэтому я платил. Сто пятьдесят тысяч ежемесячно сверх официальных алиментов. На репетиторов, на одежду, на гаджеты. Я покупал право быть в жизни собственной дочери. Но тогда я еще не знал, что это право мне продавали по акции, которая давно закончилась.
───⊰✫⊱───
Двадцать восемь раз. Я специально посчитал в банковском приложении, листая историю переводов и сопоставляя с календарем. Двадцать восемь раз за последний год Алиса отменяла наши встречи в последнюю минуту.
Сценарий всегда был одинаковым. Я бронировал столик, покупал билеты в кино или на квест. Приезжал заранее. За десять минут до встречи приходило сообщение.
Пап, прости. Очень много задали по алгебре. Не смогу приехать.
Или голова болит. Или внезапная тренировка.
Я глотал это. Писал: «Поправляйся, малыш» и переводил очередную сумму на карточку Инны — «на лекарства» или «на новые кроссовки, раз старые жмут».
Сегодня утром пришло точно такое же сообщение. Алиса написала, что отравилась и лежит с температурой.
Я уже собирался отменить бронь в кафе, когда зашел в соцсети. Инна, моя бывшая жена, никогда не отличалась осторожностью. В ее профиле висела свежая история, выложенная двадцать минут назад.
Они с Алисой позировали в зеркале примерочной дорогого бутика. Здесь, в «Европейском». На Алисе не было лица умирающего лебедя. Она улыбалась, держа в руках новый айфон, который я купил ей месяц назад.
Я не стал устраивать скандал в переписке. Я просто приехал в торговый центр, сел за наш столик и заказал любимый десерт дочери. И начал свой монолог.
───⊰✫⊱───
Они появились через сорок минут. Инна шла впереди, цокая каблуками, увешанная бумажными пакетами. Алиса плелась следом, уткнувшись в экран телефона.
Они направлялись к эскалатору и неминуемо должны были пройти мимо моего столика.
Я подвинул чашку с остывшим капучино ближе к пустому стулу.
— Да, дорогая, понимаю, — сказал я достаточно громко. — Конечно, купим тебе эту куртку. Деньги не проблема.
Инна резко затормозила. Пакет из парфюмерного магазина мазнул по бедру проходящего мимо мужчины. Она уставилась на меня. Алиса тоже подняла глаза от экрана.
— Андрей? — Инна нахмурилась. — Ты что тут делаешь?
— Обедаю с дочерью, — спокойно ответил я, не глядя на нее. Я смотрел на пустой стул. — У нас же встреча по расписанию. Каждую вторую субботу.
— Ты больной? — Инна оглянулась на людей за соседними столиками. Лицо ее пошло красными пятнами. — Прекрати позориться. На тебя люди смотрят.
— Пусть смотрят. Мне скрывать нечего. Я перевел взгляд на Алису. — Привет. Как температура? Градусник не лопнул?
Алиса опустила глаза и спряталась за плечо матери.
— Не смей давить на ребенка! — зашипела Инна, делая шаг к столу. — Она подросток. У нее выходной. Она не хочет сидеть и слушать твои нудные лекции о будущем. Она хотела пройтись по магазинам. Что в этом криминального?
Я молчал. Я смотрел на нее и думал: а ведь она искренне верит в то, что говорит. Она считает нормальным заставлять дочь врать отцу, чтобы спокойно тратить его деньги на шопинге.
Но в груди кольнуло. Может, я сам виноват? Может, я действительно стал для дочери просто скучным кошельком, который читает нотации? Я же сам откупался деньгами все эти годы, когда пропадал в командировках.
— Ничего криминального, — ответил я. — Просто можно было сказать правду.
— Правду? Чтобы ты опять начал нудить про экономию? — Инна усмехнулась. — Мы зашли купить ей зимние ботинки. Ребенок мерзнет. Или ты хочешь, чтобы твоя дочь ходила в обносках?
Я посмотрел на пакеты. Zarina. Massimo Dutti. Золотое Яблоко.
— Зимние ботинки в парфюмерном не продают, Инна.
— Это мои крема! — отрезала она. — Я имею право на нормальную жизнь. Я воспитываю твоего ребенка. Одна!
— Переведи сегодня двести тысяч, — вдруг сказала она, меняя тон на деловой. — Нужно оплачивать языковой лагерь в Дубае. Сроки горят.
Алиса всё так же стояла за ее спиной, не проронив ни слова. Она ждала, пока мама решит финансовый вопрос. Как всегда.
───⊰✫⊱───
Шум фуд-корта вдруг стал очень объемным.
Я слышал, как гудит холодильник с напитками за барной стойкой. Как скрипит пластиковый поднос на соседнем столе. Из ресторана напротив тянуло жареным чесноком и соевым соусом.
Я смотрел на руки дочери. Она нервно теребила ремешок дорогой кожаной сумки. Левый край ремешка слегка потерся. Я покупал эту сумку ей на Новый год.
Во рту появился металлический привкус.
Я вдруг понял, что покупаю билеты на поезд, который давно ушел. Я плачу за иллюзию семьи, которой нет. Я не отец. Я банкомат, к которому подходят с правильным пин-кодом в виде вранья.
— Лагеря не будет, — сказал я тихо. Это всегда страшнее, чем крик.
— Что? — Инна замерла.
— Лагеря не будет. И двухсот тысяч тоже не будет.
— Ты обещал! — голос бывшей жены сорвался на визг. — Ты ребенку обещал!
— Я обещал дочери. Моя дочь на встречу не пришла. Она лежит дома с отравлением. Я указал на пустой стул. — А стул в Дубай не поедет.
Алиса наконец-то подала голос:
— Пап… ну зачем ты так?
— Затем, Алиса, что отношения — это дорога с двусторонним движением. Ты не хочешь со мной общаться. Я это принимаю. Но оплачивать ваши развлечения я больше не буду.
— Ты мстишь ребенку! — Инна ударила кулаком по спинке пустого стула. Капучино в чашке дрогнул. — Ты жалкий, мелочный неудачник! Мы подадим в суд на увеличение алиментов!
— Подавайте, — я встал из-за стола. — По закону вам положено двадцать пять процентов от моей белой зарплаты. Это шестьдесят тысяч рублей. С этого дня — ни копейкой больше.
───⊰✫⊱───
Я развернулся и пошел к выходу. В спину мне летели проклятия Инны.
В тот же вечер я заблокировал все автоматические переводы. Открыл накопительный счет на имя Алисы, доступ к которому она получит только в восемнадцать лет. Туда я буду переводить те самые сто пятьдесят тысяч каждый месяц.
Инна заблокировала мой номер на телефоне дочери. Теперь мы общаемся только через ее адвоката.
Правильно ли я поступил? Не знаю. Иногда по ночам мне кажется, что я действительно предал дочь, лишив ее привычного комфорта из-за своей гордости.
Но впервые за три года я перестал чувствовать себя дойной коровой. Я посмотрел на себя в зеркало без стыда.
А стул… Стул всегда можно занять. Если захотеть прийти.
Как вы считаете, я имел право лишить подростка поездки и привычных денег за такое отношение? Или это дешевая месть через ребенка, и алименты тут ни при чем?
