Свой телефон я оставил на зарядке в спальне.
Татьяна уехала час назад — сказала, к подруге Лене на дачу.
Я не спросил к какой Лене. Не стал уточнять на какую дачу.
Двадцать лет вместе — привыкаешь не уточнять.
Её телефон лежал на кухонном столе.
Я взял его, чтобы вызвать такси. Привычка — нажать навигатор
и посмотреть пробки. Нажал.
Открылась карта. Последний маршрут.
Улица Строителей, дом восемнадцать.
Я не знал такой улицы.
Ткнул пальцем — посмотреть. Жилой дом на севере города.
Не дача. Не подруга. Панельная девятиэтажка
в районе, где мы никогда не бывали вместе.
Маршрут был проложен сегодня в 14:47.
Я открыл контакты.
Искал просто — набрал «Строителей».
Нашёл сразу.
Дача Лены
ул. Строителей, 18, кв. 34
Никакой Лены у неё не было.
То есть — Лена была. Просто жила не там.
Я поставил телефон обратно на стол.
Экраном вниз.
Сел.
За окном шёл дождь. Обычный октябрьский дождь.
Такси я так и не вызвал.
Никуда ехать уже не хотелось.
Я сидел на кухне минут двадцать.
Думал: может, ошибся. Может, это не то.
Люди так думают — ищут объяснения.
Я тоже очень хотел найти объяснение.
Но имя в контактах было написано её рукой.
И маршрут прокладывала она.
И ехала туда сегодня.
Не знал тогда ещё, что хуже будет не это.
Хуже будет — вечером. Когда придёт Артём.
Артём пришёл около семи.
Бросил рюкзак у двери — как обычно, мимо вешалки.
Семнадцать лет, и всё никак не научится.
— Пап, ты дома?
— Дома, — ответил я из кухни.
Он зашёл. Посмотрел на меня.
Я сидел с кружкой чая, которая давно остыла.
Наверное, что-то было не так в моём лице.
— Что случилось?
— Ничего. Устал.
Артём открыл холодильник. Постоял. Закрыл.
— Мама когда приедет?
— Не знаю, — сказал я. — Она на даче.
Он не ответил сразу.
Взял яблоко со стола. Повертел в руках.
Положил обратно.
— Пап.
Я поднял голову.
— Мама просила не говорить. Но я…
Он замолчал.
Холодильник гудел. Часы тикали над плитой.
— Я видел её машину сегодня, — сказал Артём. —
У «Галереи». Она не одна была.
Я молчал.
— Ты не сердишься, что я сказал?
Семнадцать лет. Он стоял и смотрел на меня
так, как смотрят когда хотят чтобы им сказали:
всё нормально, иди спать.
— Нет, — сказал я. — Не сержусь.
Это была правда.
Артём ушёл к себе.
Я слышал как закрылась дверь его комнаты.
Потом — наушники. Он всегда включал музыку когда
не хотел слышать что происходит снаружи.
Научился давно. Раньше чем я думал.
Я взял её телефон снова.
Открыл навигатор.
Посмотрел историю маршрутов.
Строителей, 18 — восемь раз за последние два месяца.
Последний раз — сегодня.
Я считал медленно. Восемь раз.
По разу в неделю. Иногда два.
Восемь раз я не спрашивал куда она едет.
Восемь раз она говорила — к Лене, на дачу, по делам.
Восемь раз я кивал.
Я открыл галерею.
Не собирался — просто открыл.
Стандартный альбом, ничего особенного.
Фотографии с работы. Кофе в каком-то кафе. Закат откуда-то.
Потом — фото за ужином. Я такого ужина не помнил.
Ресторан. Свечи. Бокалы.
Я посмотрел на дату.
Двадцать восьмое сентября.
Двадцать восьмого сентября я был в командировке в Екатеринбурге.
Три дня. Она привозила меня в аэропорт.
Обняла. Сказала: скорее возвращайся.
Я вернулся через три дня.
Она встретила.
Всё было как обычно.
Я положил телефон на стол.
Думал: сейчас войду к Артёму. Скажу — всё нормально,
ты правильно сделал что сказал. Он кивнёт и мы оба
сделаем вид что ничего не происходит.
Мы умеем. Двадцать лет тренировались.
Не зашёл.
Сел обратно. Смотрел в окно.
Дождь кончился. Во дворе горел один фонарь.
Второй, у детской площадки, мигал уже месяц.
Я всё собирался написать в управляющую компанию.
Так и не написал.
Мелочи. Все откладываешь мелочи.
— Ты не замечал, — сказал я себе вслух.
Никто не ответил.
Потому что я замечал.
Замечал как она стала позже возвращаться.
Замечал новый запах духов — не тот, что я дарил.
Замечал что телефон она теперь всегда уносит с собой,
даже в ванную.
Замечал — и говорил себе: устала, работа, возраст,
просто период такой. У всех бывает.
Может, я и сам виноват. Не спрашивал.
Удобнее было не спрашивать — тогда можно было не знать.
А если не знаешь — как будто ничего и нет.
Двадцать лет — это не срок чтобы вот так.
Так я думал.
Наверное, она думала иначе.
Татьяна вернулась около одиннадцати.
Я слышал как открылась дверь. Как она разулась в прихожей.
Прошла на кухню — налила воды.
Потом заглянула:
— Не спишь?
— Нет.
Она посмотрела на меня. На стол. На её телефон,
лежащий экраном вверх.
Пауза.
— Устал? — спросила она.
— Да, — сказал я.
Она ушла в спальню.
Я не встал.
На следующий день она уехала на работу в восемь утра.
Артём ушёл в школу в половину восьмого.
Перед тем как уйти — остановился у двери.
Посмотрел на меня.
— Пап.
— Иди, — сказал я. — Не опоздай.
Он ушёл.
Я остался один в квартире.
**Тишина была плотной. Не та тишина когда все спят —
другая. Когда всё уже случилось, а ты ещё стоишь.**
Я прошёл в спальню.
Открыл её шкаф.
Не искал ничего конкретного.
Просто смотрел.
Платья, которые я не помнил. Блузка, которую не видел раньше.
Духи на полке — три флакона. Я дарил один.
Два других — нет.
Закрыл шкаф.
Сел на кровать. На её сторону.
Из окна было видно двор.
Фонарь у детской площадки не мигал — видимо, совсем погас.
Дети качались на качелях. Двое. Лет по пять.
Один упал, встал, продолжил.
Всё как обычно. Жизнь не останавливается.
Я думал об Артёме.
О том как он стоял вчера на кухне.
Семнадцать лет — и уже умеет носить то,
что носить не должен в его возрасте.
Мама просила не говорить.
Она попросила сына молчать.
Сын не смог.
Не потому что хотел навредить ей.
Потому что не мог смотреть на отца и молчать.
Это, наверное, хорошо — что не смог.
И очень плохо — что пришлось выбирать.
Я взял телефон — свой, уже заряженный.
Набрал её номер.
Гудки.
— Да, Коль.
— Ты сегодня во сколько будешь?
— Ну, часов в семь наверное. А что?
— Ничего. Просто спросил.
Пауза.
— Всё нормально? — спросила она.
— Да, — сказал я. — Всё нормально.
**Она не услышала ничего в моём голосе.
Или не захотела услышать.**
Я положил трубку.
Встал. Прошёл в коридор.
Достал сумку с антресоли — ту, с которой езжу в командировки.
Стал складывать.
Не торопился.
Брал только своё — то, что точно моё.
Одежда. Документы в папке в верхнем ящике.
Зарядник.
Я не думал о том что буду делать дальше.
Не думал где ночевать.
Позвоню Сашке — у него есть диван.
Через двадцать минут сумка стояла у двери.
Я вернулся на кухню.
Взял её телефон.
Открыл навигатор.
Последний маршрут — ул. Строителей, 18 —
оставил открытым на экране.
Положил телефон на середину стола.
Экраном вверх.
Пусть сама объясняет.
Или не объясняет.
Мне уже не нужно.
Сашка не задавал лишних вопросов.
Открыл дверь, увидел сумку, сказал: проходи.
Поставил чайник. Постелил на диване.
Лёг я поздно. Долго смотрел в потолок.
Татьяна написала в половину восьмого вечера.
Коля, где ты? Дома никого. Что происходит?
Я прочитал. Не ответил.
Потом ещё одно.
Артём говорит, ты собрал вещи.
Позвони, пожалуйста.
Артём. Значит, он был дома когда она пришла.
Значит, она спросила его первым делом.
Я подумал об этом.
Подумал: он стоит сейчас там, в нашей кухне,
и отвечает на вопросы которые не должен отвечать.
И снова выбирает.
Я позвонил ему — не ей.
— Как ты? — спросил я.
— Нормально, — сказал Артём. Пауза. — Пап, ты вернёшься?
Я не ответил сразу.
— Не знаю, — сказал я наконец. — Пока — нет.
— Понял.
— Артём.
— Что.
— Ты правильно сделал. Вчера. Что сказал.
Он молчал несколько секунд.
— Я не знал как иначе.
— Знаю.
Я лежал на Сашкином диване и смотрел в чужой потолок.
Двадцать лет.
Один телефон, взятый не с той полки.
Татьяна позвонила ещё раз около десяти.
Я не взял трубку.
Не потому что злился.
Злости уже почти не было.
Просто — не знал что ей сказать.
И она, наверное, не знала что сказать мне.
Мы с ней вообще давно уже не знали что сказать друг другу.
Просто не замечали этого.
Или делали вид.
Утром я написал Артёму:
Буду в субботу, заберу остальное.
Ты молодец.
Он прочитал. Поставил галочку. Не ответил.
Правильно.
Что тут отвечать.
Я не знаю правильно ли я поступил — что ушёл вот так.
Без разговора. Без скандала. Просто взял сумку.
Может, надо было дождаться.
Выяснить. Поговорить.
Иногда думаю — да, надо было.
Но телефон лежал на столе открытый.
И она пришла домой — и увидела.
Этот разговор у неё с собой.
Мне в нём места нет.
Двадцать лет. И теперь чужой диван.
Вот и всё.
Он поступил правильно — что ушёл без объяснений?
Или всё-таки надо было поговорить?
