Книжная полка стояла у окна. Раньше я знала, что стоит на каждой полке, до последней книги. Сейчас там стояли рамки с фотографиями, какая-то свечка в стекле, горшок с засохшим папоротником. Книги я убрала в коробки три года назад. Сказала себе — временно. Коробки до сих пор в кладовке.
Я зашла в гостиную и долго смотрела на эту полку. Потом достала телефон. Нашла Марину в списке контактов. Нажала на вызов. Гудки шли долго.
Мы дружили двадцать лет. Познакомились на работе — она пришла на полгода позже меня, и сразу стало понятно, что мы разные. Я приходила домой, заваривала чай и открывала книгу. Она звонила и говорила: выходи, сидишь одна как старушка, жизнь мимо идёт.
Я смеялась и говорила, что мне хорошо. Она не верила. Или не хотела верить.
— Анна, ну что ты опять за своим Толстым сидишь, — говорила она и приходила без предупреждения, с бутылкой вина. — Ты молодая, тебе сорок лет, это расцвет, а ты как монашка.
Я откладывала книгу. Мы пили вино. Она рассказывала про свои дела, про мужчин, про выставки и новые кафе. Мне было хорошо. Только потом, когда она уходила, я садилась на диван и чувствовала что-то странное — будто потратила вечер не так, как хотела.
Но постепенно я стала слышать её. Мне было сорок один, сорок два. В зеркале я видела усталую женщину с книгой в руках. Может, она права? Может, я прячусь?
Я вытащила коробки. Убрала книги с полки. Стала выходить.
Мы ходили в кафе, на дни рождения чужих людей, на какие-то вечеринки, где я не знала никого. Марина смеялась рядом, знакомила меня с людьми, говорила — вот, это Анна, она умная, начитанная, — и все кивали и отходили, потому что умная и начитанная — это не тема для разговора за шумным столом.
Я улыбалась. Пила что наливали. Возвращалась домой и не понимала, зачем ехала.
Потом Марина встретила Игоря. Он был из Екатеринбурга, приехал по работе. Она влюбилась быстро — как умела только она. За полгода они решили переехать к нему.
— Я так счастлива, — говорила она мне. — Ты рада за меня?
Я была рада. Конечно, была рада.
Но тогда я ещё не знала, что позвоню поздравить с переездом — и услышу кое-что в трубку. Кое-что, что никак не выходило у меня из головы потом.
Она уехала в конце сентября. Я помогала собирать вещи — три выходных подряд приезжала к ней, перекладывала стопки книг в картонные ящики. У неё тоже было много книг. Это меня всегда удивляло — она их не читала почти, но любила, чтобы они стояли. Для красоты, говорила.
Я заворачивала корешки в газету и думала: вот странно. Её книги едут в Екатеринбург. Мои — в кладовке.
В последний вечер мы сидели на кухне среди коробок. Пили чай. За окном было темно и шёл дождь. Марина говорила, как они устроят квартиру, как Игорь уже нашёл ей хорошую работу через знакомых, как там, говорят, классные рестораны.
Я слушала и кивала.
— Ты ведь приедешь в гости? — спросила она.
— Приеду, — сказала я.
Мы обе понимали, что, скорее всего, нет.
После её отъезда в квартире стало тихо. Я возвращалась с работы, включала чайник, садилась на диван. Телефон молчал. Раньше она могла позвонить в любой момент — просто так, без повода, поболтать про ерунду. Теперь не звонила. Писала редко — короткие сообщения, иногда фотографии новой квартиры. Я отвечала: красиво. Она ставила сердечко.
Я думала — ничего, привыкну. Ведь раньше, до неё, я жила и не скучала. Сидела с книгой, и мне было хорошо. Просто надо вернуться к тому, как было.
Я открыла кладовку. Посмотрела на коробки. Закрыла дверь.
Почему-то было стыдно их распаковывать. Как будто я что-то признавала этим. Что ошиблась. Что зря слушала.
А может, зря не слушала? Может, она и вправду мне помогала?
Я взяла телефон и позвонила ей в первые выходные после переезда. Хотела просто услышать голос. Сказать, что скучаю. Трубку она не взяла. Написала через час: была занята, всё хорошо, целую.
Я ответила: целую. И положила телефон на стол.
В октябре мы договорились поговорить по видеосвязи. Марина выглядела хорошо — загорелая почему-то, хотя октябрь, волосы чуть другие. Квартира за её спиной была уже обставлена, на стене висела картина, которую я помнила ещё по её московской прихожей.
— Ну как ты? — спросила она.
— Нормально, — сказала я. — Работа, то-сё.
— Скучаешь?
Я помолчала секунду.
— Есть немного.
Она стала рассказывать про Екатеринбург. Про то, что город оказался лучше, чем она думала. Что коллеги хорошие, и Игорь такой внимательный, и они уже нашли любимое кафе на углу — там делают круассаны, вкуснее, чем в Москве.
— Тебе бы понравилось, — сказала она.
— Наверное, — сказала я.
Я думала: я никогда там не буду. И она это тоже знает.
— Ты вышла куда-нибудь? Познакомилась с кем-нибудь из наших компаний? — спросила Марина.
— Нет, как-то не получилось.
— Ань, ну ты же не за книги снова?
Голос у неё был почти укоризненный. Почти — потому что она уже не очень интересовалась ответом.
— Нет, — сказала я. — Не за книги.
Это была неправда. Я одну коробку всё-таки открыла — в самом конце сентября, поздно ночью, когда совсем не спалось. Достала первую попавшуюся книгу — Чехова, старое издание, страницы желтоватые. Прочитала два рассказа. Потом ещё один. Заснула в три ночи с книгой на груди.
Утром убрала её обратно. Как будто сделала что-то неловкое.
— Слушай, я рада, что ты вышла из своей норы тогда, — сказала вдруг Марина. — Помнишь, как ты сидела с книжками и не хотела никуда?
— Помню.
— Я переживала за тебя. Думала — она так и просидит всю жизнь одна.
Я посмотрела на неё в экране. На её довольное, тёплое лицо.
— Спасибо, — сказала я.
Что ещё тут скажешь.
Разговор закончился быстро — у неё звонил Игорь. Мы попрощались. Я закрыла ноутбук.
Встала. Прошла на кухню. Налила воды из-под крана, хотя воды не хотела. Просто надо было что-то делать руками.
Я думала: она переживала. Она говорила мне — выходи, живи, не сиди. А сама уехала. И теперь у неё всё хорошо. А я стою на кухне в девять вечера и смотрю на кран.
Я стала звонить ей реже. Она тоже — реже. Это произошло само собой, без ссоры, без объяснений. Просто темп жизни у нас стал разный. У неё — кафе, Игорь, новый город. У меня — работа, тишина, коробки в кладовке.
Иногда она присылала голосовые сообщения — длинные, торопливые, с новостями про себя. Спрашивала в конце: а у тебя как? Я отвечала текстом: нормально, всё хорошо.
В ноябре я позвонила поздравить её с переездом — они справили месяц в новой квартире, она писала про это в переписке. Я набрала номер. Пошли гудки.
Она не брала трубку.
Я ждала. Слушала гудки. Смотрела в окно — там было уже совсем темно, фонари горели, по стеклу шёл дождь.
И тут в трубке что-то щёлкнуло. Голос Марины — но не ко мне. Она разговаривала с кем-то рядом. С Игорем, наверное. Я хотела сказать — алло, это я — но не успела.
— Да нет, Аня звонит, — сказала Марина. Голос у неё был лёгкий, обычный. — Ей просто нужен был кто-то рядом, пока я не устроила свою жизнь.
Тихий смех Игоря.
— Хорошая она, — добавила Марина. — Просто одинокая очень.
Я нажала отбой.
Телефон лёг на стол. Я не двигалась. Стояла у окна и смотрела на экран, который погас — сначала яркий, потом тёмный. Дождь стучал в стекло. Где-то внизу проехала машина.
Я думала, что сейчас заплачу. Но не заплакала.
Я долго стояла у окна. Не знаю сколько — может, пять минут, может, двадцать.
В квартире пахло чаем, который я заварила час назад и забыла выпить. Холодный чай. Такой запах — немного травяной, немного пыльный. Я всегда пила чай с книгой. Раньше.
За окном шумел дождь. Мерный, ровный, осенний. Такой, под который хорошо читать. Я это подумала — и сразу же отогнала мысль. Глупо.
Я посмотрела на полку. На рамки, свечку, засохший папоротник. Подошла. Взяла рамку с фотографией — мы с Мариной на чьём-то дне рождения, года три назад, обе смеёмся. Я не помнила, что там было смешного.
Поставила рамку обратно.
Пошла в кладовку.
Коробки стояли как стояли — три большие, одна поменьше. На каждой я написала маркером: КНИГИ. Большими буквами, как будто важно было не перепутать.
Я опустилась на корточки перед одной из них. Провела рукой по картону. Он был чуть пыльный.
Нелогичная мысль пришла сама: надо купить новый папоротник. Тот засох совсем. Интересно, когда он засох — может, давно, а я не замечала. Может, месяц назад засох, а я ходила мимо и не смотрела.
Я сидела на корточках и думала про папоротник.
Потом подняла крышку коробки.
Книги лежали аккуратно — я складывала их ровно, корешок к корешку. Верхняя — Бунин, синяя обложка, потёртая. Я помнила, как читала его в поезде когда-то. Ещё до Марины, до всей этой истории. Читала и было хорошо — просто хорошо, без объяснений.
Я взяла книгу. Пальцы почувствовали шершавость обложки — знакомая фактура, плотная бумага. Открыла на первой странице. Запах — старая бумага, чуть кисловатый. Я люблю этот запах. Всегда любила.
Во рту было сухо. Горько как-то. Я сидела на полу кладовки, в темноте почти — свет я не включала, только из коридора падало немного — и держала в руках книгу. Которую убрала три года назад, чтобы выйти в люди. Чтобы не быть одинокой монашкой. Чтобы жить.
Ей просто нужен был кто-то рядом, пока я не устроила свою жизнь.
Я прокрутила это ещё раз. Спокойный голос. Лёгкий. Без злости, без стыда. Просто факт.
Значит, так это выглядело. Не дружба — занятость. Не забота — заполнение паузы. Я была кем-то, с кем можно пить вино и ходить по кафе, пока не нашёлся Игорь.
А я бросила книги.
Три года.
Я не знала, злиться мне или нет. Злость не приходила — приходило что-то другое, тупое и тяжёлое. Как будто долго шла куда-то, пришла — а там ничего. Просто пустое место.
И жалко было Марину. Странно, но жалко. Она, наверное, и не понимала, что делала. Просто жила — как умела.
Я встала. Взяла коробку и вынесла её в гостиную. Поставила у полки.
Потом вернулась за второй.
Потом за третьей.
Я разбирала коробки до полуночи.
Расставляла книги на полку — сначала как попало, потом остановилась и переставила по-своему, как раньше. Убрала рамки на подоконник. Свечку поставила на стол. Засохший папоротник выбросила.
Полка снова была книжной. Я отступила на шаг и посмотрела на неё. Корешки стояли ровно, разноцветные, знакомые. Я могла назвать каждую книгу, не подходя вплотную. Помнила их все.
Я заварила свежий чай. Взяла Бунина — того, с потёртой синей обложкой. Села в кресло у окна. За стеклом всё ещё шёл дождь.
Открыла на первой странице.
Читала долго. Час, наверное. Чай остыл. Я не заметила.
Марина не позвонила — поняла, наверное, что я слышала. Или не поняла. Или всё равно. Не знаю. Телефон лежал экраном вниз на столе, и я ни разу не взяла его в руки.
Я думала о том, что три года — это много. Три года я ходила куда-то, улыбалась незнакомым людям, возвращалась домой пустая. Думала — это нормально, это жизнь, это то, чего мне не хватало. А не хватало мне совсем другого.
Не людей не хватало. Не кафе и не вечеринок.
Вот этого — кресла, книги, дождя за окном. Тишины, в которой можно слышать себя.
Марина уехала. Хорошо, что уехала. Пусть у неё всё будет хорошо с её Игорем и её круассанами. Я не злилась на неё — правда, не злилась. Просто жаль, что так вышло. Жаль времени. Жаль коробок в кладовке.
Жаль, что читать было некому. Некому рассказать про книгу, которую только что закончила. Некому позвонить и сказать — вот, дочитала, такая хорошая, ты бы тоже оценила.
Она бы не оценила. Я знала это всегда. Просто не хотела знать.
Я перевернула страницу.
Она позвонила на следующий день. Извинялась — говорила, что Игорь плохо слышит, что она не знала, что я в трубке. Может, и не знала.
Я сказала: всё хорошо, не переживай. И это была правда.
Всё было хорошо.
Просто по-другому, чем она думала.
Стоило ли менять себя ради дружбы, которой, получается, и не было? Или это я всё не так поняла?
