Распечатка лежала на столе.
Четыре страницы. А4. Мелкий шрифт.
Я забрал её в офисе оператора в обед — сказал, что нужно проверить расходы.
Девушка на стойке даже не переспросила. Просто распечатала и подала в окошко.
Дома я разложил листы на кухонном столе.
Нашёл нужный номер с первого раза — потому что он шёл через день.
Иногда дважды в день.
Иногда утром и ночью.
Я не знал, чей это номер. Но знал всё остальное.
Три месяца я носил в голове что-то похожее на подозрение.
Что-то размытое, без формы — просто ощущение, что воздух в квартире стал другим.
Что Света смеётся в телефон, а когда я вхожу — смеяться перестаёт.
Что она стала позже приходить с работы.
Что я спрашиваю «как день» — и она отвечает «нормально», и этого почему-то достаточно нам обоим.
Я мог спросить раньше. Не спросил.
Максим пришёл из школы в половине четвёртого.
Бросил рюкзак у двери, прошёл мимо меня на кухню, открыл холодильник.
Двенадцать лет — уже не разговаривает с порога, уже молчит по-взрослому.
— Пап, котлеты где?
— В кастрюле, — ответил я. — Разогрей.
Он разогрел. Сел. Уткнулся в телефон. Я убрал распечатку в папку и положил папку на антресоль.
Не потому что хотел спрятать. Просто не хотел, чтобы он видел.
Мы поели молча. Он ушёл в свою комнату. Я остался сидеть.
На улице было ещё светло. Март. Начало пятого.
Через час должна была прийти Света.
Я думал: сейчас она войдёт. Снимет пальто. Скажет что-нибудь про пробки или про работу.
Пройдёт мимо меня на кухню. Поставит чайник. Спросит, ел ли Максим.
И я отвечу — ел. И это будет наш разговор на вечер.
Я взял телефон. Набрал сестру.
— Аня, можно я у тебя переночую?
Пауза.
— Что случилось?
— Ничего. Просто хочу переночевать.
Она не переспросила. Сказала — приезжай.
Я написал Свете сообщение.
Буду у Ани. Максим поел. Котлеты в кастрюле.
Оделся. Взял зарядку, документы, смену белья.
Подумал — и взял ещё одну смену.
Постоял у двери в комнату сына. Он сидел в наушниках, не слышал меня.
Я постоял и ушёл.
В лифте я смотрел на своё отражение в металлической двери.
Там стоял мужчина сорока трёх лет с небольшой сумкой. Лицо спокойное. Почти спокойное.
На улице было холодно. Я шёл к метро и думал о том, что не взял тёплые носки.
Думал об этом долго. Наверное, потому что думать о носках было проще.
Аня открыла дверь, посмотрела на меня и молча отошла в сторону.
Не обнимала, не спрашивала. Просто поставила чайник.
Мы сидели на её кухне. Маленькая однушка на Войковской, та самая — она живёт здесь уже восемь лет.
Окно выходило во двор. Дерево за стеклом стояло голое, весеннее.
Я пил чай. Она — тоже.
— Роман, — сказала она наконец.
— Не сейчас, — ответил я.
Она кивнула. Достала плед. Расстелила диван.
Я лёг и долго смотрел в потолок.
Потолок был белый. Обычный. Совершенно не интересный.
Я смотрел на него, наверное, час.
Потом заснул.
Утром позвонила Света.
Я смотрел на экран, пока телефон вибрировал. Потом взял.
— Ты где?
— У Ани.
— Почему?
— Думал.
Короткая пауза. Почти незаметная.
— О чём?
— О распечатке, — сказал я.
Тишина.
Не та тишина, когда человек не понял. Та, когда понял всё.
Я держал телефон и смотрел в окно. Дерево во дворе. Голые ветки.
Она молчала. Я молчал.
Пять секунд. Десять.
Потом я нажал отбой.
Сидел на диване Ани с телефоном в руке.
Из кухни пахло кофе. Она уже встала, уже что-то делала там — тихо, не мешая.
Я думал о Максиме. О том, что сегодня пятница и ему надо в школу.
О том, что котлеты в кастрюле он сам не разогреет — нужно напомнить.
Написал ему сообщение.
Котлеты на завтрак разогрей. Я скоро.
Он прочитал через три минуты. Ответил одним словом.
Ок
Двенадцать лет. Уже отвечает «ок».
Я положил телефон на колено.
За окном светало. Обычное московское утро. Серое, тихое.
Света не перезвонила.
Я не ждал.
