В субботу утром мы поехали на стройрынок — Светлана сказала,
что нужна плитка для ванной. Её ванной. В её квартире.
Я вёз её. Помогал нести образцы. Смотрел на ценники.
Плитка стоила двести восемьдесят рублей за штуку.
Ванная — двенадцать квадратных метров.
Я прикинул в уме.
Это было в ноябре. Мы жили у тёщи уже три года.
Три года каждые несколько недель случалось что-то:
то счётчики, то дверь на балконе, то новый смеситель.
Деньги уходили из «общего котла».
Я знал про котёл. Я сам туда клал.
Только не знал, что оттуда достаю меньше, чем кладу.
Мы переехали к Светлане через месяц после свадьбы.
Лена сказала — временно, пока не накопим на своё.
Я согласился. Мне тогда казалось — это разумно.
Светлана предложила «не путаться с конвертами» и скинуться
в один счёт. Чтобы удобнее платить за коммуналку,
за продукты, за общие расходы.
— Так проще, — сказала она. — *Я же всё равно здесь,
буду смотреть за тратами.*
Я не возражал. Я тогда ещё думал, что «смотреть за тратами»
означает считать и экономить.
Оказалось — это означало распоряжаться.
Первые полгода всё шло нормально. Потом Светлана сказала,
что надо поменять окна. Старые дуют. Я согласился —
окна действительно дули. Потом — кухонный гарнитур.
Потом — натяжные потолки в зале.
Каждый раз она говорила: «Это же всё нам».
Каждый раз я кивал.
**Нам. Только «нас» в этой квартире было трое,
а имя в документах — одно.**
В январе Светлана устроила небольшой вечер — пришли
её подруги, соседка с третьего этажа, какая-то Валентина
из её прежней работы. Лена накрыла на стол, я сидел
в углу с телефоном и особо не встревал.
Разговор шёл о детях, о ценах, о чьей-то невестке.
Я уже почти не слушал.
Потом услышал своё имя.
— Ну они же живут у меня, — говорила Светлана негромко,
но отчётливо. — Пусть помогают. Это же нормально.
— Конечно нормально, — подхватила Валентина.
Я не пошевелился. Телефон лежал в руке.
За окном был январь. Темно. Холодно.
Светлана продолжала — что-то про ремонт в спальне,
который «тоже планируется». Подруги кивали.
Лена что-то говорила на кухне, не слышала.
Я сидел и думал про плитку в ванной. Двести восемьдесят
рублей за штуку. Двенадцать квадратных метров.
Плюс укладка. Плюс затирка.
Три года мы жили у тёщи. Три года я каждый месяц
спрашивал Лену — куда деньги, почему не хватает.
Она говорила — коммуналка выросла, продукты подорожали.
Я верил. Мне было удобно верить.
Может, я и сам виноват. Можно было считать внимательнее.
Можно было не отдавать карту в первый же год.
Но я отдал — и почему-то решил, что это доверие.
А не просто глупость.
Гости разошлись около одиннадцати.
Светлана убирала со стола, что-то напевала.
Я пошёл мыть посуду. Молча.
Лена зашла на кухню.
— Устал? — спросила она.
— Нормально, — сказал я.
Она ушла. Я домыл. Выключил свет.
Той ночью я не спал долго. Лежал и считал.
Не конкретные суммы — я их не помнил.
Считал иначе: сколько раз за три года мы откладывали
разговор про своё жильё. Сколько раз Лена говорила
«потом, сейчас неудобно». Сколько раз я соглашался.
Холодильник в коридоре гудел. Чужой холодильник.
Потолок в нашей комнате был новый — натяжной,
белый, ровный. Мы поставили его осенью. Из общего котла.
Я смотрел на него и думал: это хорошо сделано.
Только не в моей квартире.
Утром за завтраком Светлана сказала, что в спальне
треснула штукатурка над окном.
— Надо бы мастера вызвать, — сказала она. — *Стас,
ты же знаешь кого-нибудь?*
Я знал. У меня был контакт. Я открыл рот — и закрыл.
— Поищу, — сказал я.
Встал из-за стола. Взял ключи. Сказал, что еду за хлебом.
Хлеб я купил. Но сначала сидел в машине минут двадцать.
Просто сидел. Никуда не ехал.
Думал не про тёщу. Думал про Лену.
Она знала. Не могла не знать.
Три года рядом — и ни разу не сказала прямо.
Это было хуже, чем сама схема.
Вечером, когда Светлана ушла к соседке, я сел рядом с Леной.
— Нам надо поговорить, — сказал я.
— О чём? — спросила она. Но по голосу было слышно —
знает о чём.
Я не кричал. Не перечислял.
Сказал одно: хочу уехать. Снять квартиру, свою.
Открыть отдельный счёт. Жить по-другому.
И спросил — она едет со мной или нет.
Лена долго молчала.
Часы на стене тикали. Те самые — купленные тоже из общего котла.
— Мама обидится, — сказала она наконец.
— Я знаю, — ответил я.
— Ей одной будет тяжело.
— Лен.
Она посмотрела на меня.
— Я не спрашиваю про маму, — сказал я тихо. —
Я спрашиваю про тебя.
Она отвела взгляд. Долго смотрела в окно.
— Дай мне подумать, — сказала она.
Я встал. Пошёл на кухню. Поставил чайник.
Она думала три дня.
На четвёртый сказала: едем.
Я не знаю, правильно ли она решила — или просто испугалась
потерять меня. Это разные вещи, хотя выглядят одинаково.
Мы сняли однушку на следующей неделе.
Светлана не звонила четыре дня. Потом позвонила — ровно,
без обид. Сказала что понимает. Сказала что двери открыты.
Я тоже сказал что понимаю.
Мы оба говорили правильные слова.
Ремонт в спальне она, кажется, так и не сделала.
Или сделала — я не знаю.
Это уже не мои деньги.
Деньги теперь мои.
Впервые за три года — мои.
Правильно ли я сделал — до сих пор не знаю.
Но по-другому уже не умел.
Он поступил правильно — или всё-таки надо было разобраться
раньше, ещё до того как три года прошло?
