Максим появлялся в отделении неврологии ровно в 18:30. Каждый вечер, без выходных и праздников, его высокая, слегка сутулая фигура возникала в дверях палаты номер шесть. В руках — неизменный синий термос с горячим бульоном, пачка дорогих влажных салфеток и противопролежневые мази.
Он садился на продавленный табурет возле кровати Вениамина Иосифовича, аккуратно повязывал старику на грудь полотенце и начинал кормить его с ложечки. Старик, перенёсший тяжелейший ишемический инсульт, был парализован на правую сторону. Он не мог говорить, лишь издавал гортанные звуки, а из левого уголка его искривлённого рта постоянно подтекала слюна.
Медсёстры отделения, уставшие от равнодушия родственников, которые обычно спихивали стариков в больницу как в камеру хранения, не могли налюбоваться на Максима.
— Господи, святой человек, — вздыхала постовая медсестра Галина, наблюдая через приоткрытую дверь, как Максим осторожно вытирает подбородок пациента. — Сейчас родные дети-то так не ухаживают. А этот ходит и ходит. Ни разу голоса не повысил.
— Да уж, повезло Вениамину Иосифовичу с племянником, — поддакивала санитарка. — У старика никого нет, жена померла, дочка в Канаде живет, знать отца не хочет. Если б не этот Максим, лежал бы дед в собственных нечистотах.
Они не знали только одного. Максим не был племянником Вениамину Иосифовичу. Они вообще не были родственниками.
Более того, Максим ненавидел человека, лежащего перед ним, больше всего на свете.
───⊰✫⊱───
— Открой рот. Давай, открывай, кому говорю, — тихо, почти ласково произносил Максим, зачерпывая из термоса мутную жидкость. Это был не домашний куриный бульон, как думала Галина. Это была самая дешевая растворимая бурда со вкусом говядины, купленная по акции в «Пятёрочке».
Глаза старика, блеклые, слезящиеся, расширялись от ужаса. Левой, здоровой рукой он пытался оттолкнуть ложку, но сил не хватало. Максим легко перехватывал его запястье и жестко фиксировал на кровати.
— Ешь. Тебе нужны силы. Ты должен дожить до четверга, — шептал Максим, наклоняясь к самому уху Вениамина. — Ты ведь помнишь, что будет в четверг?
Старик замычал, мотая головой по влажной подушке. В его глазах стояли слезы бессилия.
Максим методично вливал соленую жидкость в рот старика, глядя, как тот давится, но глотает. В такие моменты Максим ничего не чувствовал. Ни жалости. Ни злорадства. Внутри была только холодная, математическая пустота, которую нужно было заполнить цифрами.
3 500 000 рублей.
Столько стоила операция на позвоночнике и годовой курс реабилитации в профильном центре для его десятилетнего сына Артёма.
Три года назад этот самый Вениамин Иосифович, тогда еще крепкий, румяный пенсионер на новеньком китайском внедорожнике, сбил Артёма на нерегулируемом пешеходном переходе. Был ноябрьский дождь. Старик торопился на свою роскошную дачу в элитном поселке. Мальчик переходил дорогу по зебре, возвращаясь из школы. Удар был такой силы, что рюкзак Артёма улетел на десять метров.
Максим до сих пор помнил суды. Он помнил, как адвокат Вениамина, лощеный хлыщ в дорогом костюме, доказывал, что у «уважаемого пенсионера случился микроинфаркт за рулем, он потерял сознание». Помнил, как сам Вениамин Иосифович стоял в коридоре суда, презрительно кривя губы, и говорил кому-то по телефону: «Да нормально всё будет. Ребёнок сам выскочил, капюшон напялил, не смотрит по сторонам. Из-за какого-то сопляка мне теперь на старости лет по колониям мыкаться? Решим вопрос».
Вопрос он действительно «решил». Связи сработали. Ему дали условный срок. А от гражданского иска на компенсацию ущерба Вениамин Иосифович ушел с грацией фокусника. Накануне суда он по договору дарения переписал свою роскошную четырехкомнатную квартиру и двухэтажную дачу на подставных лиц. Все счета были обнулены. Официально у него осталась только пенсия в 22 тысячи рублей, с которой приставы ежемесячно удерживали крохи.
Артём остался в инвалидном кресле. Оксана, жена Максима, постарела на десять лет, превратившись в бледную тень, сутками обивающую пороги МФЦ и соцзащиты, выпрашивая бесплатные памперсы и квоты. Максим работал на двух работах, брал микрозаймы под бешеные проценты, лишь бы оплатить массажистов. Их семья медленно тонула в нищете и отчаянии.
А Вениамин Иосифович продолжал жить в своей квартире (юридически уже чужой), ездить на такси и пить дорогой коньяк. Пока месяц назад его не разбил обширный инсульт. Подставные лица, на которых было записано имущество (какие-то дальние собутыльники старика), сразу же испарились. Дочь из-за океана прислала сухое сообщение: > «У меня своя жизнь, пусть государство заботится».
Государство заботилось так, как могло. Вениамина привезли в обшарпанную ЦРБ. И тут появился Максим.
───⊰✫⊱───
Вечер вторника. В палате тускло горела лампа дневного света, издавая противный треск. Максим закончил «кормление» и вытер лицо старика жесткой бумажной салфеткой.
— Сегодня звонил нотариус, — спокойным, будничным тоном сказал Максим, убирая термос в пакет. — Документы готовы. Договор купли-продажи твоей дачи. Твой дружок-алкоголик, на которого ты её переписал, оказался сговорчивым парнем. Когда я объяснил ему, что могу пойти в прокуратуру и доказать фиктивность сделки, он с радостью согласился всё отдать. Но по бумагам там хитрая схема, нужна твоя подпись на согласии.
Вениамин Иосифович задергался на кровати. Здоровая левая рука сжалась в кулак. Он издал звук, похожий на рычание раненой собаки.
— Не мычи, — холодно оборвал его Максим. — Ты всё подпишешь. Своей левой рукой. Коряво, но подпишешь. Нотариус будет мой, он всё заверит.
Старик отчаянно замотал головой. В его глазах читалась ярость. Это была его дача! Его крепость! Он строил её для себя, чтобы спокойно встретить старость.
Максим наклонился ближе. Запах застоявшегося пота старика ударил в нос, но Максим даже не поморщился.
— Слушай меня внимательно, мразь, — голос Максима упал до змеиного шипения. — Если ты завтра не подпишешь эту бумагу, я перестану сюда ходить. Ты знаешь, что это значит? Персоналу на тебя плевать. У них таких, как ты — полное отделение. Тебя переведут в государственный хоспис в поселке Заречном. Знаешь это место? Там воняет гниющей плотью. Там санитары бьют стариков мокрыми полотенцами, чтобы синяков не оставалось, если те воют по ночам. Ты будешь лежать в моче сутками. У тебя начнутся пролежни до самых костей.
Старик замер. Его грудная клетка тяжело вздымалась.
— А если подпишешь… — Максим выпрямился. — Я оплачу тебе сиделку. Нормальную. До конца твоих дней. Выбирай. Жизнь моего сына в обмен на твой минимальный комфорт перед смертью. Ты забрал у моего мальчика ноги. Я заберу у тебя твои кирпичи.
В этот момент дверь палаты скрипнула. На пороге стояла медсестра Галина. В руках у неё был лоток со шприцами. Она смотрела на Максима широко открытыми глазами. Она слышала последние фразы.
— Максим… что вы такое говорите? — её голос дрогнул. — Какой сын? Какие кирпичи? Вы же его племянник…
Максим медленно повернулся. Иллюзия идеального родственника рухнула в одну секунду. Он посмотрел на Галину пустыми, уставшими глазами.
— Я ему никто, Галя, — просто сказал он. Он достал из бумажника фотографию и протянул медсестре. На фото был худенький мальчик в инвалидном кресле, с неестественно тонкими, атрофированными ногами. — Этот человек три года назад искалечил моего ребенка. И откупился. А теперь пришло время платить по счетам.
Галина побледнела, переводя взгляд с фотографии на скулящего на кровати старика.
— Но… но так нельзя! — возмутилась она, прижимая лоток к груди. — Это же шантаж! Он больной человек! Он беспомощный инвалид, он даже сказать ничего не может! Вы пытаете его! Я сейчас позову главврача! Я полицию вызову!
Максим сделал шаг к ней. В его взгляде не было страха.
— Вызывай, — тихо сказал он. — Вызывай, Галя. Расскажи им, как я каждый день приносил сюда бульон. Как мыл его. А потом расскажи, почему мой сын плачет по ночам от боли в позвоночнике. Иди.
Галина попятилась. Губы её дрожали. Она смотрела на старика, который умоляюще мычал, глядя на неё как на спасительницу, и на Максима, который стоял прямой, как натянутая струна. Смятение отразилось на лице женщины. Она развернулась и почти бегом выскочила в коридор, так никого и не позвав.
───⊰✫⊱───
Четверг наступил с тяжелым, серым рассветом.
В палату номер шесть зашли трое: Максим, грузный мужчина с портфелем (нотариус) и главный врач отделения, которого Максим уговорил поприсутствовать за «отдельную благодарность» для больницы, чтобы подтвердить вменяемость пациента.
Вениамин Иосифович лежал абсолютно неподвижно. За эти двое суток он, казалось, постарел еще на десять лет. Его глаза ввалились. Он понял, что никто не придет ему на помощь. Галина взяла больничный, не в силах смотреть на происходящее, а остальному персоналу было глубоко плевать на чужие семейные драмы.
— Вениамин Иосифович, вы понимаете, какой документ подписываете? — дежурно спросил нотариус, доставая гербовую бумагу. — Если да, моргните дважды.
Старик медленно, с усилием моргнул два раза.
— Вы согласны на отчуждение имущества в пользу указанного лица?
Старик перевел взгляд на Максима. Максим стоял у окна, скрестив руки на груди. Ни тени эмоций. Ни капли жалости. Только холодный расчет.
Вениамин Иосифович закрыл глаза, и из-под сморщенных век покатились две мутные слезы. Он снова моргнул дважды.
Ему вложили ручку в дрожащую левую руку. Максим придерживал планшет. Каракули, отдаленно напоминающие подпись, легли на бумагу.
— Сделка заверена, — сухо констатировал нотариус.
Когда чужие люди вышли из палаты, Максим задержался. Он молча собрал свои вещи: пустой термос, остатки салфеток.
— Деньги от продажи завтра же уйдут в клинику Илизарова, — не глядя на старика, сказал Максим. — Сиделку я тебе, как и обещал, оплатил. На три месяца. Больше ты вряд ли протянешь.
Он закинул рюкзак на плечо и пошел к выходу. У самых дверей он остановился и обернулся.
— Знаешь, я думал, что почувствую облегчение. Что мне станет легче, когда я заберу у тебя всё, что ты любил. Но мне не легче. Максим горько усмехнулся. — Ты сделал из моего сына инвалида. А из меня — чудовище, которое пытает стариков в больницах. И я никогда тебе этого не прощу.
Дверь захлопнулась.
Через неделю деньги поступили на счет клиники. Артёму назначили дату первой операции. Оксана впервые за три года плакала на кухне не от безысходности, а от робкой, хрупкой надежды.
А в неврологическом отделении санитарки еще долго шептались за спиной новой, платной сиделки, которая ухаживала за парализованным Вениамином.
Одни говорили, что Максим — безжалостный садист, стервятник, который воспользовался беспомощностью больного человека, опустившись до криминала и пыток. Разве можно творить добро такими черными руками?
А другие, глядя на пустую кровать, где раньше сидел «идеальный посетитель», тихо роняли: «За своего ребенка любой бы так сделал. Этот дед еще легко отделался. Жаль только, что здоровье мальчишке уже не вернешь ни за какие миллионы».
Вениамин Иосифович лежал, глядя в облупившийся потолок. Он всё понимал, всё помнил, но ничего не мог сказать. И каждый день, до самого конца, перед его глазами стоял ноябрьский дождь, детский рюкзак, летящий в лужу, и холодные, мертвые глаза человека с синим термосом.
