Ризотто она приготовила впервые в феврале.
Я пришёл домой в половине восьмого — как обычно. На плите стояла сковорода, от которой пахло белым вином и чем-то непривычным. Маша помешивала и не обернулась.
— Что это? — спросил я.
— Ризотто. Смотрела видео.
Я сел. Попробовал. Было хорошо. Я сказал «вкусно», она кивнула — и мы поели молча, как обычно.
Пятнадцать лет мы ели одно и то же. Борщ, котлеты, гречка с курицей, иногда пельмени из пачки по пятницам. Маша никогда не жаловалась на меню и не экспериментировала. Говорила: я практичный человек, зачем усложнять. Я соглашался. Мне было нормально.
Через неделю она сделала тапас. Маленькие тарелочки с разными закусками, как в ресторане. Я смотрел на это и не понимал, что думать.
— Тоже с видео?
— Да, — ответила она. — Там целый канал.
Я не спросил какой. Не знаю почему. Наверное, не хотел знать.
Март. Три недели. Четыре новых блюда.
Это было бы радостью, если бы не одна вещь: её телефон стал лежать экраном вниз. Всегда. Раньше он валялся где попало — на диване, на подоконнике, зарядка торчала из стены и шнур был виден со всей комнаты. Теперь — экраном вниз, всегда рядом.
Я говорил себе: ты параноик. Женщина начала готовить новое — это хорошо.
Но тогда я ещё не нашёл книгу.
Книгу я нашёл случайно.
Это была суббота. Маша уехала к подруге — к Лене, они дружили ещё со школы, встречались раз в месяц. Я убирался. Просто убирался — протирал полки на кухне, переставлял банки, вытащил стопку кулинарных журналов, которые Маша покупала ещё в нулевых и никогда не открывала.
За журналами стояла книга.
Плотная, итальянская кухня, красивая обложка — такие продают в «Читай-городе» по пятьсот рублей. Я взял её машинально, открыл первую страницу — и увидел надпись.
Почерк был мужской. Крупный, уверенный, немного небрежный.
Маше — чтобы готовила с удовольствием.
Антон.
Я стоял у кухонного стола и смотрел на эту надпись. Борщ из кастрюли — у нас оставался со вчера — слабо пах чесноком.
Антон.
Я не знал никакого Антона. Ни одного человека с таким именем в нашем окружении. Ни коллеги, ни соседа, ни двоюродного брата.
Пятнадцать лет. И человек, которого я никогда не слышал.
Я поставил книгу обратно. Точно так же, за журналы. Посмотрел на полку — не видно. Она прятала её. Не просто забыла — прятала.
Я вышел на балкон. Постоял. Закурил — хотя бросил три года назад.
У Лены был день рождения через две недели. Маша сказала, что надо идти — она всегда так говорила, «надо идти», как будто это обязанность, а не праздник.
Я согласился.
Лена жила в Химках, на двенадцатом этаже новостройки — большая квартира, муж Лены работал в логистике, деньги были. Гостей набралось человек двенадцать. Стол длинный, вина много, разговоры обычные — дети, работа, кто куда ездил летом.
Маша была в хорошем настроении. Смеялась. Помогала с закусками. Я смотрел на неё и думал: она красивая. Сорок лет, а красивая. Подумал — и сразу же почувствовал что-то тупое и тяжёлое где-то в груди.
— Маша, расскажи про тирамису, — попросила Лена. — Ты на прошлой неделе привозила — все спрашивали рецепт.
Маша оживилась. Начала объяснять — маскарпоне, кофе, савоярди.
— Главное — не взбивать слишком долго, — говорила она, — иначе крем оседает. Нам — она запнулась на долю секунды, — я имею в виду, Антон показал, что надо…
Тишина была короткой. Никто, наверное, не заметил. Кроме меня.
Маша договорила про крем. Кто-то засмеялся. Разговор пошёл дальше.
Я взял бокал. Отпил.
Антон показал.
Вот так, при людях, случайно, в середине рецепта — она назвала его. И замолчала на секунду. Именно на секунду — столько, сколько нужно, чтобы понять.
Я не смотрел на неё. Смотрел в окно — там были огни Химок, далёкие, равнодушные.
Потом она посмотрела на меня. Я повернулся. Улыбнулся. Она улыбнулась в ответ — быстро, слишком быстро.
Я думал тогда: может, я неправильно понял. Может, Антон — это коллега, однокурсник, старый знакомый, о котором она просто никогда не рассказывала. Так бывает — у людей есть своя жизнь до. Может, он просто дал книгу и всё.
Но я вспоминал надпись. «Чтобы готовила с удовольствием.» Не «с новым годом», не «на память». Именно так. Как пишут человеку, которого хотят порадовать.
Хотя — я тоже мог бы дать Маше книгу. Теоретически. Только я не знал, что она хочет готовить. За пятнадцать лет — не знал.
Это было неприятно — думать об этом там, за чужим праздничным столом.
В машине домой мы молчали. Маша смотрела в окно. Я вёл. Нас обгоняли фуры на Ленинградке, красные огни мелькали и пропадали.
— Устала, — сказала она.
— Я тоже, — ответил я.
Дома я разделся. Повесил куртку. Прошёл на кухню.
Чайник. Кружка. Пакетик чая. Автоматически.
Из подъезда доносился чей-то смех — молодые, поздно вернулись. Потом тишина.
Маша вошла следом. Поставила сумку. Начала что-то говорить про Лену — что та хорошо выглядит, что квартира у них большая, что надо как-нибудь позвать их к нам.
Я слушал. Кивал.
Потом вышел в коридор. Надел тапочки. Зашёл в спальню — там на тумбочке лежал её телефон. Экраном вниз, как всегда.
Я не взял его. Не стал смотреть.
Вернулся на кухню. Открыл полку. Вытащил книгу из-за журналов. Положил на стол — открытой на первой странице, надписью вверх.
И вышел в комнату.
Сел на диван. Включил телевизор — не смотрел. Там что-то говорили про погоду.
Ждал.
Через минуту — или через три, я не считал — она вошла. Остановилась в дверях.
— Гош…
— Не надо, — сказал я.
Она молчала.
— Кто это?
— Коллега, — сказала она. Потом: — Мы просто общаемся.
— Ты прятала книгу.
Она не ответила. Это и был ответ.
— Давно?
— Гоша, это не то, что ты думаешь.
Я смотрел на экран телевизора. Там сменилась картинка — теперь показывали какую-то стройку. Кран. Снег.
Снаружи капало с козырька — в феврале начало таять, потом снова подморозило. Тихий, ритмичный звук.
Я думал: пятнадцать лет. Сын вырос. Я работал. Она работала. Мы жили. Нормально жили, мне казалось — нормально.
И где-то в этом нормально появился человек, который знает, что она хочет готовить. И написал ей книгу. И она прятала её за журналами.
— Уходи спать, — сказал я наконец.
— Нам надо поговорить.
— Не сегодня.
Она постояла ещё немного. Потом ушла.
Я сидел ещё час. Телевизор выключил. Просто сидел в темноте.
Разговор был на следующий день.
Маша сказала, что ничего не было. Что они познакомились на корпоративе, разговорились — она упомянула, что хочет научиться готовить по-другому. Он принёс книгу. Они переписывались — «просто так». Пару раз встречались на обед — «с коллегами».
Я слушал и думал: верю ли я ей?
Не знал.
Она спросила, что я хочу делать. Я не ответил сразу. Стоял у окна — внизу двор, мокрый асфальт, чья-то собака тянула поводок.
Я думал о том, что за пятнадцать лет ни разу не спрашивал — что она хочет. Не про еду. Вообще. Мы жили рядом, и я был уверен, что этого достаточно. Что молчание — это уют, а не расстояние.
Оказалось — не всегда одно и то же.
Это не значит, что она была права. Она лгала. Прятала. Случайно назвала чужое имя при людях — и смотрела на меня секунду, проверяя.
Но я тоже что-то не сделал. Что-то важное. Просто не знал — что именно.
Мы не разошлись. Не в тот день. Может — потом. Не знаю.
Я только попросил её убрать эту книгу. Не выбрасывать — просто чтобы я её не видел.
Она убрала.
Вечером я зашёл на кухню. Маша варила гречку — обычную, без затей. Поставила тарелку передо мной. Села напротив.
Мы поели молча.
Как обычно. Только теперь это молчание весило по-другому.
Я до сих пор не знаю — правильно ли я сделал, что остался. Иногда думаю: надо было говорить раньше. Не ждать книги с чужой надписью.
А вы бы как поступили — остались или ушли? И кто здесь виноват больше?
