Сообщение пришло в половину первого ночи.
Андрей, не спишь? Просто так. Скучно.
Я смотрел на экран. Потом положил телефон лицом вниз и лёг.
Костя в этот момент спал рядом с ней. В соседней комнате.
Так продолжалось два года.
Я говорил себе: она просто общительная. Она со всеми так. Вика действительно была такой — лёгкой, тёплой, умела разговорить любого. На корпоративах смеялась громче всех, маме моей привозила варенье из крыжовника, которое та любила. Костя гордился ею как человек, которому неожиданно повезло.
Мне тоже казалось — повезло. Нам обоим.
Только я не сразу понял, что везение бывает разного сорта.
Мы с Костей работали вместе семь лет. Начинали с аренды склада в Подмосковье и одной газели, к сорока моим годам у нас было три точки в Москве и нормальный оборот. Не олигархи, но и не бедствовали. Я придумывал, Костя держал цифры. Хорошая была схема.
Вика появилась в нашей жизни два года назад. Костя привёл её на день рождения мамы — так и познакомились. Она сидела за столом, смеялась над старыми семейными историями, которые слышала впервые, и мама потом сказала: «Настоящая.»
Я тогда согласился.
Первое сообщение пришло через три месяца после свадьбы. Просто вопрос про какой-то ресторан — Костя порекомендовал спросить у меня, я знал Москву лучше. Я ответил. Потом ещё раз. Потом ещё.
К лету сообщений было по три-четыре в неделю. Ни о чём. О погоде, о книгах, о том, что видела смешное в метро.
Я отвечал.
Это было моей ошибкой. Первой из нескольких.
Потом я стал ловить себя на том, что беру телефон чаще, чем нужно. Что жду — не жду, нет, просто… замечаю когда долго нет. Это было неприятное открытие. Я задвинул его подальше и решил: ничего не происходит. Взрослые люди, нормальное общение.
Но тогда я ещё не знал, что в июле она скажет мне кое-что, после чего задвигать будет некуда.
Это был корпоратив по случаю закрытия хорошего квартала.
Костя снял веранду в кафе на Садовом — человек двенадцать, свои. Я приехал позже всех, припарковался за углом, шёл через двор. Июль, тепло, ещё светло в девять вечера.
Вика стояла у входа. Одна. Курила — я не знал, что она курит.
— Ждёшь кого-то? — спросил я.
— Тебя, — сказала она. И улыбнулась так, что я не нашёлся сразу.
Потом добавила:
— Костя просил встретить. Ты телефон не брал.
Я достал телефон. Два пропущенных от брата. Сел аккумулятор в дороге, не заметил.
— Понятно, — сказал я.
Мы зашли вместе. Костя махнул рукой, налил, всё было нормально. Вечер шёл своим ходом — тосты, смех, кто-то из менеджеров рассказывал байку про таможню. Обычный вечер.
Только я весь вечер замечал, что она сидит наискосок и иногда смотрит — не на меня, просто в мою сторону. Один раз поймал взгляд. Она не отвела сразу.
Я отвёл.
Домой ехал и думал: показалось. Люди смотрят друг на друга за столом — это нормально. Я придумываю.
Через два дня пришло сообщение.
Хорошо посидели. Ты как добрался?
Я ответил: нормально, спасибо.
Костя мне в тот день не написал ничего.
В сентябре Костя уехал на три дня — поставщик в Екатеринбурге, плановая поездка. Я знал об этом заранее. Вика тоже знала.
На второй день его отсутствия она написала в одиннадцать утра.
Андрей, ты сегодня в офисе? Хотела зайти, забрать документы для Кости. Он просил.
Я был в офисе. Ответил: да, приезжай.
Она приехала в час. Документы забрала за пять минут. Потом сказала:
— Ты не голодный? Я тут рядом видела нормальное место.
— Занят, — сказал я.
— Полчаса, — сказала она. — Костя просил за тобой присмотреть.
Последнее она добавила с улыбкой. Интонация была такая, что непонятно — шутит или нет.
Я сказал: ладно, полчаса.
Мы пошли в кафе через дорогу. Обычная столовая с бизнес-ланчем, пластиковые стулья, телевизор на стене. Ничего романтичного.
Она говорила легко, как всегда. Про Костю — что устал, что надо бы в отпуск. Про маму мою — что та обещала рецепт пирога. Я слушал и думал: вот видишь, нормально всё. Сидим, разговариваем. Ничего нет.
Потом она сказала:
— Ты знаешь, мне с тобой проще, чем с Костей.
Я промолчал.
— Не в том смысле, — добавила она быстро. — Просто… ты слушаешь по-другому.
— Костя тоже слушает.
— Да, — согласилась она. — Только он слышит то, что хочет услышать.
Я взял кружку. Кофе был уже холодным.
Надо было встать и уйти. Прямо тогда.
Я не встал.
Она смотрела на меня — спокойно, без игры, и это было хуже игры. Я думал: она просто устала, ей нужно выговориться. Люди так делают. Это не значит ничего.
Но что-то значило. Я чувствовал это и не давал себе назвать это по имени.
Вот в чём был мой грех — не в том, что хотел чего-то. А в том, что не уходил. Что отвечал на сообщения в полночь. Что приятно было — да, было, чего уж — что красивая умная женщина выбирает поговорить именно со мной.
Я скажу это себе потом, уже в другом городе. Тогда — не говорил. Прятал.
Мы вернулись в офис. Она забрала папку, сказала «спасибо за компанию» и вышла.
Я сел за стол и просидел минут двадцать, глядя в экран.
За окном гудел Садовый. Обычный сентябрьский день.
Вечером написал Косте: как там поставщик? Он ответил голосовым — смеялся, рассказывал что-то про местную кухню. Голос был довольный.
Я слушал и думал: скажи ему. Прямо сейчас. Просто скажи — там ничего нет, но мне не нравится как она пишет, поговори с ней.
Не сказал.
Может, я сам давал ей поводы. Отвечал ночью. Не обрывал разговоры. Может, в этом была и моя доля — я просто не хотел её признавать, потому что тогда пришлось бы что-то делать.
Это была вторая ошибка. Крупнее первой.
Всё случилось в ноябре. На дне рождения мамы.
Собрались все свои — человек восемь за столом. Мама пекла свой фирменный пирог с капустой, пахло на весь подъезд ещё с лестницы. Костя привёз вино, Вика — те самые крыжовниковые варенья в трёх банках, маме очень понравилось.
Хороший был вечер. Тёплый.
После застолья все разбились — кто курить на балкон, кто мыть посуду. Я вышел в коридор за курткой — хотел выйти на воздух. Вика стояла у зеркала, поправляла волосы.
— Уходишь? — спросила она.
— Скоро, — сказал я.
Она обернулась. Посмотрела на меня — и что-то в этом взгляде было другим. Не игривым, не лёгким. Серьёзным.
— Андрей, — сказала она тихо. — Ты меня избегаешь последние недели.
Из кухни доносился смех. Костя что-то рассказывал, мама смеялась.
Пирог ещё пах. Лавровый лист и капуста. Домашний запах.
Я смотрел на крючок для ключей у двери. Там висели три связки — мамина, Костина, запасная. Запасная была с брелоком в виде маленького якоря — я привёз его маме лет пятнадцать назад из Севастополя.
Пятнадцать лет назад. Мне было двадцать пять. Костя только в армию ушёл.
— Не избегаю, — сказал я.
— Избегаешь, — повторила она. Без обиды, просто констатировала. — Я понимаю почему.
Вот тут надо было промолчать. Я не промолчал.
— Вика.
— Что?
— Не надо.
Она смотрела на меня секунду. Потом кивнула — медленно, как будто я подтвердил то, что она уже знала.
— Хорошо, — сказала она.
И пошла обратно на кухню.
Из-за двери донёсся её голос — лёгкий, смеющийся:
— Костя, ты опять рассказываешь про Екатеринбург? Они уже слышали три раза!
Все засмеялись. Костя засмеялся громче всех.
Я стоял в коридоре и держался за куртку.
Якорь на брелоке был стёртым. Я не замечал раньше.
В декабре я сказал Косте, что хочу выйти из бизнеса. Придумал причину — предложение из Питера, хорошие деньги, давно думал. Костя молчал минуту, потом сказал: ладно, твоё право, поговорим про выкуп доли.
Поговорили. Разошлись нормально. Почти нормально.
Он думал — из-за денег что-то. Или из-за усталости. Спрашивал пару раз. Я говорил: всё хорошо, просто время.
В Питер я переехал в феврале.
Никакого предложения там не было — снял квартиру на Петроградской, нашёл работу через знакомых. Не хуже, не лучше. Просто другой город.
Костя звонит раз в месяц. Рассказывает про бизнес, про маму, иногда про Вику — в двух словах, как о погоде. Голос у него ровный. Доволен, кажется.
Я слушаю и думаю: он не знает. Может, так и лучше.
А может — нет. Я не решил для себя этот вопрос. Наверное, и не решу.
Иногда думаю: надо было сказать. Не про чувства — это его не касалось. Но про то, что она пишет ночью, что ищет в этом что-то. Он имел право знать. Это была его жизнь, не моя.
Но я выбрал промолчать. Называл это «сохранить семью». Теперь думаю — может, просто побоялся. Что он не поверит. Что спросит: а ты сам? А я не знал бы что ответить.
Семь лет бизнеса. Разошлись из-за того, о чём он не знает.
Это самое странное.
Мама звонит чаще Кости. Спрашивает когда приеду. Я говорю: скоро. Пока не еду.
Вика мне не пишет с ноября. Я не пишу тоже.
Якорь на брелоке был стёртым. А я привёз его как новый.
Правильно ли я поступил — не знаю. Иногда кажется: да, единственный выход. Иногда кажется: трус. Ушёл, спрятался, оставил брата с вопросом, которого у него пока нет.
А может, и не будет.
Не знаю.
Он поступил правильно или всё-таки сбежал — как думаете?
