Я семнадцать лет выбирал ей украшения сам.
Не потому что так положено. Просто нравилось. Заходил в ювелирный,
просил показать что-нибудь с голубым камнем — она любила голубое —
и стоял, пока не находил то, от чего сам бы не отказался.
Кольцо на третью годовщину. Цепочку на день рождения. Серьги — трижды.
Каждый раз угадывал. Она надевала и говорила: откуда ты знаешь,
что мне нравится? Я и сам не знал. Просто знал.
В ту пятницу мы ехали к её маме.
Катя собиралась долго — как всегда перед тёщей. Вышла из спальни
уже в пальто, поправляла серьги у зеркала в прихожей.
Я смотрел на неё в отражение. Что-то было не так.
Серьги были новые. Дорогие. Не мои.
Я знал каждое её украшение. Знал царапину на любимом кольце,
знал как она завязывает цепочку в узел когда нервничает.
Эти серьги я не видел никогда.
— Новые? — спросил я.
— Мамины, — ответила она. Не обернулась. — Одолжила давно, забыла сказать.
Я не ответил. Просто взял ключи.
Семнадцать лет. Каждое украшение — моё. И вот — чужое.
Мы поехали молча. Катя слушала что-то в наушниках.
Я вёл машину и думал: может, правда мамины. Бывает.
Люди одалживают вещи. Забывают сказать.
Я очень хотел в это поверить.
Тамара Викторовна открыла дверь раньше чем мы позвонили.
Она всегда так делала — слышала лифт и выходила на площадку.
Обнимала дочь, потом меня. «Славочка, похудел, что ли?»
Я говорил что нет. Она не верила. Тащила на кухню.
Квартира пахла пирогами. Тёща пекла с утра — это было видно:
мука на переднике, руки красные от горячего противня.
На столе уже стояло всё: нарезка, соленья, бутылка вина
которую мы привезли.
Обычный семейный ужин. Обычная пятница.
Катя помогала маме накрывать. Я сидел, листал телефон,
делал вид что читаю. На самом деле — наблюдал.
Катя смеялась. Рассказывала что-то про работу.
Серьги покачивались в такт. Длинные, золотые, с камнем.
Не бирюза — не её цвет. Что-то янтарное. Тёплое.
Я никогда не выбрал бы янтарное.
Тёща разливала суп. Смотрела на дочь — и вдруг остановилась.
Поставила половник. Прищурилась.
— Катюш, какие красивые, — сказала она. — Новые, что ли?
Катя подняла глаза от тарелки.
Секунда — короткая, почти незаметная — прошла между ними.
— Твои же, мам, — сказала Катя ровно. — Я брала ещё летом.
Тёща нахмурилась.
— Мои? — Она потрогала мочку собственного уха, словно проверяла. —
Я таких не помню.
Катя не посмотрела на меня.
Это я заметил сразу. Человек, которому нечего скрывать,
оглянулся бы. Улыбнулся бы мне — вот, мол, мама не помнит
собственных вещей. Она не оглянулась.
Тёща всё ещё хмурилась.
— Ну не знаю, может, перепутала, — сказала она наконец
и взяла половник снова. — Красивые серьги, Катюш. Идут тебе.
— Спасибо, мам.
Ужин пошёл дальше. Тёща рассказывала про соседку с третьего этажа.
Катя смеялась. Я ел. Отвечал когда спрашивали.
Налил себе вина. Выпил не торопясь.
Думал: может быть, другие серьги. Забыла. Тёще семьдесят один год,
она вполне могла забыть. Люди забывают вещи.
Но Катя так и не посмотрела на меня.
За семнадцать лет я выучил её лицо как собственное.
Знал как она держит вилку когда притворяется спокойной —
чуть крепче обычного, костяшки белеют.
Знал как она смотрит в сторону когда говорит не всю правду.
Она смотрела в сторону весь ужин.
— Слав, ты чего молчишь? — спросила тёща. — Всё нормально?
— Устал немного, — сказал я. — С работы напрямую.
— Покушай тогда хорошо. Катюша, положи ему ещё.
Катя положила. Мы не встретились глазами.
Я тогда спросил себя: когда последний раз мы смотрели
друг на друга за столом? Не сквозь — а именно друг на друга?
И не смог вспомнить.
Может, это и есть ответ. Не серьги. Не тёща с её «не помню».
Просто — когда перестаёшь смотреть на человека, что-то уже случилось.
Я тоже перестал. Может, первый.
Но серьги были не мои. Это я знал точно.
После чая тёща ушла за чем-то в кладовку. Катя мыла посуду спиной ко мне.
Я подошёл. Встал рядом. Тихо спросил:
— Чьи серьги, Кать?
Она не обернулась. Продолжала тереть тарелку.
— Мамины, я же сказала.
— Мама не узнала.
— Мама многого не помнит.
Пауза. Кран шумел. За окном гудел трамвай.
— Кать.
Она наконец обернулась. Посмотрела на меня — первый раз за вечер.
Глаза спокойные. Слишком спокойные.
— Слав, не начинай. Пожалуйста.
Не начинай. Как будто я что-то начал. Как будто это я принёс в дом чужие серьги.
Тёща вернулась с вареньем. Я отошёл к окну.
Взял пальто со стула.
— Вы куда? — удивилась тёща.
— Мне надо, — сказал я. — Работа. Извините, Тамара Викторовна.
Она смотрела на меня. Потом на Катю.
Катя стояла у раковины с полотенцем в руках. Не остановила.
Я вышел в прихожую, надел ботинки. Левый шнурок развязался —
завязал, стоя на одном колене. Почему-то подумал: в каком году
я последний раз шнуровал ботинки у чужой двери?
Семнадцать лет — всегда у своей.
Подъезд пах кошками и старым деревом. Лифт не работал.
Я шёл вниз пешком. Девять этажей. Считал ступени — просто чтобы
думать о чём-то конкретном. Шестьдесят восемь ступеней.
На третьем этаже кто-то жарил котлеты.
Сел в машину. Не завёл.
Сидел и смотрел на окна кухни — третий этаж, крайнее.
Там горел свет. Двигалась тень — тёща, наверное.
Катя не появилась.
Во рту был металлический привкус. Так бывает, когда долго сжимаешь зубы.
Я достал телефон. Открыл переписку с Катей.
Последнее её сообщение — три недели назад:
Буду поздно. Не жди с ужином.
Я ответил тогда: окей. И не ждал. И не спросил почему поздно.
Три недели. Я не спросил.
Поздно — это когда? Я вспомнил ту неделю. Среда, четверг — приходила
заполночь. Я уже спал. Или притворялся что сплю.
Честно — притворялся.
Телефон лежал в руке. Я набрал и удалил три раза подряд.
Что писать? «Чьи серьги?» — я уже спросил. «Объясни» —
она уже ответила. «Не начинай».
Я завёл машину. Поехал.
Не домой.
Я остановился у круглосуточного на Садовой. Взял кофе. Сидел в машине.
Пил и думал: семнадцать лет я знал её лучше себя.
Знал как она смеётся когда ей неловко — чуть громче обычного.
Знал что она боится грозы и никогда в этом не признаётся.
Знал какой камень ей идёт — голубой, не янтарный.
Янтарный выбрал кто-то другой.
Домой я вернулся за полночь. Катя не спала — сидела на кухне
с телефоном. Подняла глаза.
— Где ты был?
— Ездил, — сказал я.
Она кивнула. Спрашивать дальше не стала.
Я лёг. Не спал до четырёх. Слушал как она ходит по квартире,
как закрывается дверь в ванную, как скрипит половица у спальни.
Все эти звуки я знал наизусть. Семнадцать лет.
Утром я позвонил Андрею — он адвокат, мы вместе учились.
Сказал: нужна консультация. Он не спросил зачем.
Мы договорились на вторник.
Катя была дома. Я уходил — она варила кофе. Спросила:
«Куда так рано?» Я сказал: по делам.
Я не устраивал скандала. Не задавал вопросов.
Не требовал признания. Может, я трус. Может — просто устал
доказывать что-то человеку, который не смотрит на меня за столом.
Я не знаю, были ли это серьги от любовника.
Может, правда чьи-то — не мамины, но и не то что я думаю.
Может, я ошибаюсь.
Но я точно знаю другое: я семнадцать лет выбирал для неё украшения.
Знал её вкус лучше, чем она сама. И если она взяла серьги
у кого-то другого — и не сказала — и смотрела в сторону весь вечер —
Значит, кто-то другой тоже её знает.
Этого мне хватило.
А вы бы стали разбираться до конца — или тоже уехали бы молча?
