Тяжелые ботинки на толстой подошве оставили на линолеуме три грязных следа. Грязь была жирная, весенняя, перемешанная с реагентами. Я только что вымыла пол в коридоре, вода в ведре еще не остыла.
— Ой, теть Лен, я не заметила, — Алина стянула ботинок, наступив пяткой на носок, и бросила его прямо на мой коврик.
Она прошла на кухню в мокрых носках. Следом за ней проскользнула моя Полина. Дочь виновато опустила глаза, но промолчала. Как молчала всегда, когда дело касалось ее лучшей подруги.
— Мам, мы чай попьем и в комнату, — тихо сказала Полина, доставая из холодильника сыр, который я купила утром на неделю вперед.
— А колбаса есть? — голос Алины из кухни звучал громко, по-хозяйски. — Поль, ну ты же знаешь, я пустой сыр не ем. Теть Лен, у вас доставка из Озона не пришла еще? Я туда свой крем заказала, на ваш адрес, чтобы в пункт не таскаться.
Я молча опустила тряпку в ведро. Серая вода пошла кругами. Три года. Три года я терпела эту дружбу, которая больше напоминала паразитизм. С тех пор, как девочки поступили на первый курс, Алина стала частью нашего быта. Неотъемлемой, шумной и требующей постоянного обслуживания. Но тогда я еще не знала, чем закончится этот вечер.
Пакеты из «Пятёрочки» резали пальцы. На пятый этаж нашей хрущевки я поднималась с двумя остановками. Лифта нет, возраст уже дает о себе знать — сорок два года это не старость, но суставы после рабочего дня в бухгалтерии ноют. Зарплата в семьдесят пять тысяч не позволяла раскидываться деньгами, поэтому я всегда ловила акции. Желтые ценники, скидки по карте.
Я открыла дверь своим ключом. Из комнаты дочери гремела музыка. На вешалке висело объемное белое пальто Алины. Под ним — гора обуви.
Я поставила пакеты на кухне. На столе стояли две грязные кружки с прилипшими пакетиками чая и пустая коробка из-под пиццы. Моя сковородка, в которой я вчера оставила четыре котлеты, стояла в раковине. Залитая холодной водой, с плавающими островками жира. Котлет не было.
Я присела на табуретку, не снимая куртки.
Почему я ничего не говорю? Ответ был простым и отвратительным. Я боялась. Я растила Полину одна. Работала на двух работах, когда она была маленькой, брала подработки на дом. Дочь часто оставалась одна, сама грела себе суп, сама делала уроки. Мое чувство вины перед ней было размером с эту малогабаритную квартиру. Я не хотела быть той самой «токсичной матерью», которая запрещает взрослой двадцатидвухлетней дочери приводить друзей. Я покупала ее расположение своим молчанием.
За последние два года это был четырнадцатый раз, когда Алина «временно» переселялась к нам на неделю-другую. То у нее конфликт с родителями, то ремонт в общежитии, то просто «у вас уютнее». Она ела наши продукты, пользовалась моим шампунем, оставляла волосы в стоке ванной.
Но главное — деньги. На моем сберегательном счете лежали триста тысяч рублей. Я откладывала их пять лет. По крохам. С премий, с отпускных. Это был стартовый капитал для Полины. На первый взнос за студию или на покупку подержанной машины после получения прав. Доступ к счету был у меня, но карта была привязана к номеру Полины, чтобы она видела — мама копит для нее.
Я встала, сняла куртку и принялась мыть сковородку. Вода шумела, смывая жир.
Вечером я зашла в комнату дочери. Алина лежала на кровати Полины, прямо поверх покрывала, в джинсах. Сама Полина сидела за компьютерным столом.
— Девочки, — я постаралась сделать голос мягким. — Убирайте за собой на кухне. И Алин, пожалуйста, не оставляй свои вещи в ванной. Мне утром на работу собираться негде.
Алина лениво повернула голову, не отрываясь от экрана телефона.
— Да ладно вам, теть Лен. Мы же свои. Что вы из-за кружек трагедию делаете?
— Я не делаю трагедию, — мои пальцы вцепились в дверную ручку. — Я прошу уважать порядок в моем доме.
— Мам, мы уберем, — Полина вскочила, загораживая подругу. — Просто мы устали после пар. Алина вообще сегодня не спала, у нее проблемы в семье.
Я закрыла дверь и вышла в коридор. В груди ворочалось тяжелое сомнение. Может, я правда придираюсь? Девочка из проблемной семьи, поддержки нет. Я ведь сама росла без отца, вечно в обносках. Может, Полина просто добрее меня? У нее большое сердце, она помогает подруге. А я веду себя как жадная мещанка, которая трясется над куском колбасы.
Я пошла на кухню, чтобы выпить воды. Поставила стакан на столешницу. Из комнаты девочек доносились голоса. Они не закрыли дверь до конца — осталась узкая щель. В тишине квартиры каждое слово звучало отчетливо.
— Она опять зудит, — голос Алины был недовольным. — Слушай, Поль, давай быстрее с деньгами решать. У меня бронь на билеты в Сочи сгорит.
Я замерла. Рука со стаканом зависла в воздухе.
— Я боюсь, — это была моя дочь. Голос дрожал. — Там триста тысяч. Мама копила на машину.
— Ну и что? Она же сказала, что это твои деньги? Твои. Ты имеешь право ими распоряжаться. Мы замутим этот бизнес с перепродажей брендов, через месяц вернешь ей эти копейки.
— А если она проверит счет?
— Ой, да не проверит. Твоя мать всё равно всё оплатит. Она же вечно с комплексом вины ходит, что в детстве тебя недолюбила. Скажешь, что на курсы по дизайну перевела. Поноет и успокоится. Давай переводи, пока она там свои кастрюли натирает.
Вода в моем стакане качнулась. Несколько капель упали на сухую столешницу. Я смотрела на эти капли. Они впитывались в микротрещины дешевого ДСП.
Я толкнула дверь в комнату. Она ударилась о стену с глухим стуком.
В комнате пахло сладким химическим дымом. Алина курила свою электронную сигарету прямо на кровати. Запах вишни и приторной мяты заполнял пространство, оседая на шторах.
На столе лежал телефон Полины. Экран светился. Открыто приложение банка.
За окном прогромыхал поздний трамвай. Мелкая дрожь прошла по стеклам. На батарее мерно капал забытый кем-то влажный носок. Кап. Кап. Я смотрела на стол. Рядом с клавиатурой валялся чек из «Магнита». Бананы — 119 рублей. Хлеб — 45 рублей. Я купила их вчера. Чек был надорван с левого края. Зачем я смотрю на этот чек?
Деревянный косяк двери впился мне в ладонь. Кожа на пальцах онемела от холода и напряжения. Во рту появился солоноватый привкус. Я слишком сильно прикусила губу с внутренней стороны.
— Мама? — Полина дернулась, инстинктивно накрывая телефон ладонью.
— Собирай вещи, — сказала я. Голос был чужим. Низким и абсолютно ровным.
— В смысле? — Алина приподнялась на локтях, выпустив струйку вишневого дыма. На ее лице играла снисходительная улыбка. — Теть Лен, вы подслушивали? Это вообще-то личное пространство.
— Вещи. В сумку. И на выход.
Я шагнула к столу. Шершавый ворс ковра скрипел под подошвами домашних тапочек. Я протянула руку и выдернула телефон из-под ладони дочери.
— Мам, отдай! Это мои деньги! Ты сама говорила, что они мои! — Полина вскочила. Ее лицо покрылось красными пятнами.
Я посмотрела на экран. Поле для перевода. Сумма: 300 000. Получатель: Алина В. Кнопка «Подтвердить» еще не нажата.
Я отменила операцию. Зашла в настройки и двумя нажатиями перевела все средства на свой скрытый счет, к которому у дочери не было доступа.
— Больше не твои, — я положила телефон на стол.
— Вы не имеете права! — Алина спрыгнула с кровати. — Полина совершеннолетняя! Вы абьюзер!
— Пошла вон из моей квартиры, — я повернулась к ней.
— Если она уйдет, я тоже уйду! — крикнула Полина. На ее глазах выступили злые слезы. — Ты всегда так! Ты только деньгами попрекать умеешь! Никакой поддержки!
Я посмотрела на дочь. На девочку, ради которой я не спала ночами, брала смены в праздники, донашивала зимние сапоги по пять лет.
— Дверь открыта, — сказала я.
Я вышла в коридор, достала из шкафа белое пальто Алины и бросила его на пол. Рядом полетели ее тяжелые грязные ботинки.
Через десять минут в прихожей хлопали дверцы шкафов. Алина ругалась сквозь зубы, заталкивая косметику в рюкзак. Полина плакала, натягивая куртку. Я стояла на кухне, опершись о подоконник, и смотрела на ночной двор.
Входная дверь хлопнула. Замок щелкнул.
Прошло три дня.
В квартире стояла звенящая, непривычная тишина. Никто не хлопал холодильником по ночам. Никто не оставлял грязную обувь на проходе. Полина не звонила. От нее пришло только одно сообщение на следующий вечер: > «Ты разрушила мою жизнь из-за своей жадности. Я живу у Алины.»
Я знала, что это ненадолго. У Алины не было своих денег, а без моих трехсот тысяч Полина была ей не нужна. Рано или поздно дочь вернется. Придет с опущенной головой, без копейки в кармане, и мне придется собирать то, что осталось от наших отношений, по кускам.
Мне было страшно. Страшно, что я потеряла ее навсегда. Страшно, что я перегнула палку. Но вместе со страхом пришло странное, холодное понимание. Я больше не должна покупать право быть матерью в собственном доме.
Вечером я заваривала чай. Руки действовали на автомате. Достала две чашки. Положила в каждую по пакетику. Залила кипятком. Пар поднялся к потолку. Я смотрела на вторую кружку с голубой каемкой. Полина пила только из нее. Пар медленно рассеивался, а чай заваривался, становясь темно-янтарным. Я не стала выливать его в раковину. Оставила стоять на столе.
Потом я поняла: я злилась не на Алину с ее наглостью. Я злилась на себя — за то, что годами оплачивала собственное одиночество.
А как бы вы поступили на месте матери — попытались бы отговорить дочь мягко или тоже выставили бы обеих за дверь?
Пишите ваше мнение в комментариях, ставьте лайк и подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые истории.
