На шее местного пьяницы Славика красовался мой итальянский кашемир.
Майское солнце пекло асфальт у «Пятёрочки». Люди шли в футболках и лёгких ветровках. Славик стоял у мусорных баков в расстёгнутой грязной куртке, а вокруг его шеи был заботливо обмотан плотный, ручной вязки шарф глубокого винного цвета.
Я остановилась. Пакет с продуктами оттянул руку.
Этот цвет я выбирала две недели. Заказывала бобину из Москвы, отдала семь тысяч рублей. Хотела связать себе кардиган на осень — первый раз за пять лет решила потратить деньги на себя, а не на репетиторов для дочери или таблетки для матери.
Два года я жила в режиме спасателя. После смерти отца мама сдала, её квартиру мы сдали в аренду, а саму Нину Петровну я перевезла к себе в двушку. Я думала, ей просто нужно время. Соседи умилялись: какая хорошая дочь, не бросила старушку.
Только соседи не знали, что в моей квартире теперь филиал ткацкой фабрики. Мама вязала шарфы. Сначала она дарила их родственникам. Потом — почтальону. А к весне вышла на улицу.
— Леночка, угости сигареткой, — Славик заметил мой взгляд и поправил роскошный винный кашемир грязными пальцами. — Мамка-то твоя — святая женщина. Подошла вчера прям на лавочке. Говорит, зябко тебе, сынок. И повязала.
Меня затошнило.
Я развернулась и пошла к дому, не ответив. Но тогда я ещё не знала, что украденный кашемир — это даже не половина правды о том, что происходило в моей квартире, пока я была на работе.
───⊰✫⊱───
Дверь в подъезд нашей девятиэтажки была подпёрта кирпичом.
Я пнула кирпич ногой, дверь тяжело захлопнулась. Поднимаясь на третий этаж, я чувствовала, как внутри закипает глухое, тяжёлое раздражение. Оно копилось с зимы.
Сначала я просто замечала, что исчезают клубки из моих старых запасов. Потом стало странно — зима закончилась, в апреле потеплело до плюс пятнадцати, а мать всё сидела на скамейке у подъезда со стопкой готовых шарфов.
Я пыталась говорить с ней. Объясняла, что людям весной не нужна шерсть. Что это выглядит нелепо. Она кивала, прятала глаза и на следующий день снова шла в магазин за углом.
Только за прошлый месяц четырнадцать тысяч с моей кредитки ушли на акрил и полушерсть. Я оплачивала коммуналку за две квартиры, тянула продукты, а мама переводила свою пенсию и мои деньги на бесконечные петли.
Четыре раза за месяц я выгоняла из нашего подъезда каких-то мутных личностей. Мама пускала их погреться.
Я вставила ключ в замок. В прихожей пахло дешёвым табаком и заваренным чаем. На моём пуфике сидел незнакомый парень лет двадцати, в грязных кроссовках. Мама стояла перед ним на коленях и оборачивала вокруг его шеи серый снуд.
───⊰✫⊱───
— Что здесь происходит? — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала. Но от этой тишины парень на пуфике дёрнулся.
— Лена, ты рано, — мама торопливо поднялась, опираясь о тумбочку. — Вот, мальчик доставку принёс, замёрз совсем. На улице ветер.
На улице было плюс восемнадцать.
— Пошёл вон, — сказала я парню.
— Эй, женщина, я просто…
— Вон отсюда! — я шагнула вперёд, и парень, не дожидаясь продолжения, выскочил за дверь.
Я закрыла замок на два оборота. Повернулась к матери. Она стояла у стены, прижимая к груди остатки серой пряжи. Маленькая, сгорбленная. В такие моменты мне становилось страшно: может, я действительно монстр? Она потеряла мужа. Я работаю по десять часов в офисе, прихожу уставшая, молчу. Может, ей просто не хватает моего внимания, и я сама виновата в этом безумии?
— Мам, это мой кашемир был на Славике? — спросила я, ставя пакет на пол.
— Какой кашемир, Леночка? — она забегала глазами. — Я просто старые нитки взяла. Твои, красненькие. Они в шкафу лежали без дела.
— Они не без дела лежали. Они стоили семь тысяч.
— Да что ты всё деньги считаешь! — вдруг взорвалась она. Голос стал резким, плаксивым. — У тебя одни бумажки на уме! А людям тепло нужно! Папка твой когда был жив, у него руки всегда горячие были. А теперь меня никто не трогает. Понимаешь? Никто!
Она шагнула ко мне.
— Когда я шарф отдаю, они его берут. И пальцами моих рук касаются. Зима кончилась, Лена. А холод остался.
Я стояла и смотрела на неё. Мне хотелось обнять её. Честно.
А потом мой взгляд упал на комод в прихожей. Там лежал мамин телефон, и экран загорелся от пришедшего уведомления. Крупный шрифт, который я сама ей настроила.
Списание 45 000 руб. Успешно.
Я подошла к комоду. Взяла телефон.
— Что это? — спросила я. Губы онемели.
— Лена, не лезь! — мать попыталась выхватить аппарат.
Я открыла приложение банка. Это был не её счёт. Это был мой накопительный счёт, к которому у неё был доступ на случай экстренной ситуации. Деньги, которые я по крупицам откладывала Даше, моей дочери, на первый взнос по ипотеке.
Счёт был пуст.
───⊰✫⊱───
В прихожей повисла тишина.
Из соседней квартиры глухо доносился звук телевизора. Гудел старый холодильник на кухне. Мир не остановился.
Я смотрела на мамины руки. Пальцы в старческих пигментных пятнах теребили серую нить.
В носу стоял стойкий запах табака, который оставил после себя тот курьер. На полу валялись грязные комья земли с его кроссовок.
Красная нить — остаток моего кашемира — тянулась из-под тумбочки по линолеуму, как тонкая вена.
Моя дочь работает баристой по выходным, чтобы оплачивать себе репетиторов. Я ношу зимние сапоги третий сезон, сдавая их в ремонт.
Я думала: вот оно. Вот то, чего я боялась два года. Я пустила в дом горе, и оно сожрало мою жизнь.
— Куда ты дела деньги? — спокойно спросила я. Голос был чужим, механическим.
— Я заказала партию… оптом… — она попятилась. — Шерсть альпаки. Лена, они же мёрзнут… Я нашла фабрику, они привезут завтра десять коробок.
Я молча прошла на кухню. Взяла из-под раковины два огромных чёрных мусорных пакета. Вернулась в комнату матери.
— Что ты делаешь? Лена! Не смей!
Я открыла её шкаф. На пол полетели десятки готовых шарфов, мотки пряжи, упаковки спиц. Я сгребала всё это в пакеты. Молча. Жёстко.
— Доченька, пожалуйста! Мне нужно чувствовать их руки! — она повисла на моём рукаве.
Я остановилась. Повернулась к ней.
— Трогай мои, — сказала я и протянула ей свои ладони. Жёсткие, сухие от постоянного мытья посуды и чистящих средств.
Она отдёрнула руки. Как от огня.
Ей не нужны были мои руки. Ей нужны были благодарные зрители её мнимой святости. Чужие люди, которые говорили ей спасибо, пока её родная дочь тянула лямку и оплачивала этот банкет.
— Значит так, — я завязала первый пакет узлом. — Завтра ты отменяешь заказ. Деньги возвращаешь на счёт. Твоя пенсия теперь переводится на мою карту.
Я подошла к тумбочке, открыла верхний ящик и забрала её паспорт, банковскую карточку и ключи от квартиры.
— Из дома без меня ты больше не выйдешь.
───⊰✫⊱───
Прошло две недели.
Во дворе больше не появляются случайные прохожие в толстых шерстяных шарфах. Пьяница Славик продал мой кашемир кому-то на рынке за бутылку.
Я отменила мамин оптовый заказ с огромным скандалом и комиссией, но вернула большую часть Дашиных денег.
Теперь мама сидит у окна целыми днями. Она не вяжет. Её руки сложены на коленях. Когда я ухожу на работу, я запираю дверь снаружи на ключ, который невозможно открыть изнутри без чипа. В холодильнике всегда есть свежий суп и котлеты. В квартире идеальная чистота.
Вечером я прихожу, мы молча пьём чай. Я пытаюсь её обнять, но она сидит как деревянная.
Правильно ли я поступила? Не знаю. Соседка с нижнего этажа вчера перестала со мной здороваться — видимо, мама успела пожаловаться ей через окно на дочь-тиранку.
Я вернула контроль над своей жизнью. Обезопасила свой дом. Спасла сбережения. Но каждый раз, когда я смотрю на её пустые, безвольные руки на коленях, мне становится страшно.
Как вы считаете, у меня был другой выход, или я всё-таки перегнула палку и уничтожила человека?
