Сергей сказал это в феврале, между ужином и телевизором.
— Светка, давай на майские куда-нибудь. В санаторий. Нормально отдохнём.
Я даже не сразу поняла. Переспросила. Он повторил — спокойно, как будто мы каждый год так делали. Как будто не было этих десяти лет, когда я предлагала, а он находил причины. То работа, то машина, то деньги, то «ну куда ехать, дома лучше».
А тут — сам.
Я обрадовалась так, как, наверное, не радовалась с тридцати лет. Почти по-детски. Побежала искать варианты в интернете прямо в ту же ночь. Листала сайты, читала отзывы, выписывала цены в блокнот. Хотела, чтобы было хорошо. Хотела, чтобы мы наконец побыли вместе — не в суете, не в быту, а так: утром завтрак, потом прогулка, потом можно просто молчать рядом и не злиться.
Сергей сам выбрал санаторий. Сказал — слышал хорошие отзывы. Я не стала уточнять от кого.
Надо было уточнить.
Я думала — это знак. Что что-то сдвинулось. Что он почувствовал то же, что и я: мы живём в одной квартире, но давно уже не вместе. И вот он — сам — протянул руку. Первым.
Я держалась за эту поездку весь март и весь апрель. Рассказала маме. Рассказала подруге Наде — та удивилась, потом порадовалась. Купила новый купальник. Постриглась. Хотела выглядеть хорошо. Хотела, чтобы он посмотрел на меня и вспомнил что-нибудь хорошее.
Он смотрел в телефон.
Но тогда я не думала об этом. Тогда я думала о санатории, о завтраках, о том, что наконец-то.
Потом я поняла, почему он выбрал именно этот. Потом.
Ехали долго — часа три с половиной. Сергей вёл молча, включил навигатор и больше не разговаривал. Я смотрела в окно. За Москвой началась другая погода — серее, прохладнее, но по-майски всё равно зелено. Берёзы уже распустились. Я люблю берёзы в мае.
Я попробовала разговаривать. Спросила про работу, он ответил коротко. Спросила про детей — сын звонил на прошлой неделе, жалел что мы уезжаем на праздники, а не к ним. Сергей кивнул. Включил погромче радио.
Я замолчала. Сложила руки на коленях и решила, что ничего страшного. Бывает. Мужчины не умеют говорить в дороге. Зато приедем — и там всё будет иначе. Воздух другой. Место другое. И мы будем другими.
Я думала об этом почти всю дорогу.
За двадцать километров до санатория Сергей вдруг стал говорливее. Объяснял, где нужно повернуть, хотя навигатор говорил сам. Сказал, что там хорошая столовая и хвойный лес рядом. Я удивилась — откуда он знает про столовую? Он сказал: читал в отзывах.
Я кивнула.
Мы припарковались. Сергей вышел первым, достал чемоданы. Я расправила куртку, подышала — воздух и правда был хороший, сосновый, немного холодный. Поправила волосы. Мы пошли к входу.
Ресепшн был просторным. Светлым. Деревянные панели, фикус в кадке, стойка с буклетами про грязелечение и скандинавскую ходьбу. За стойкой стояла женщина лет сорока пяти — в форменной блузке, с аккуратной причёской. Она улыбнулась, когда мы подошли.
— Добрый день. Бронь на какую фамилию?
— Котов, — сказал Сергей. — Котов Сергей Николаевич.
Женщина начала что-то листать на экране. Потом подняла глаза — и посмотрела на него чуть дольше, чем нужно. Я это заметила, но не придала значения.
— Добрый день, вы же были у нас в марте? — сказала она. Голос у неё был спокойный, профессиональный. Просто уточняла.
Сергей ответил первым.
— Нет, вы перепутали.
Быстро. Слишком быстро.
Я посмотрела на него. Он смотрел на экран перед администратором — внимательно, как будто что-то читал там. Лоб чуть нахмурен. Нижняя челюсть чуть напряжена. Я знаю это лицо. Я знаю его двадцать два года.
Женщина слегка смутилась.
— Простите, наверное, похожий типаж. Бывает. — Она улыбнулась снова, уже другой улыбкой. — Значит, Котов, две ночи, стандарт с завтраком…
Она говорила что-то про ключи, про режим питания, про то, что бассейн до десяти вечера. Я слушала и не слышала. Смотрела на Сергея. Он кивал, подписывал бумаги, убирал паспорт. Спокойно. Как ни в чём не бывало.
Я думала: он ошибся. Просто она перепутала. У него обычная внешность — мужчина средних лет, ничего примечательного. Таких много.
Я думала это. Но во рту уже появился какой-то привкус — металлический, неприятный. Как будто прикусила щёку изнутри.
— Вот ваши карточки. Номер сто двенадцать, второй этаж, — сказала администратор и протянула пластиковые ключи.
Сергей взял. Повернулся ко мне.
— Пойдём?
Я взяла свой ключ. Пальцы были холодными.
Мы пошли к лифту. Он молчал. Я молчала тоже. Нажал на кнопку второго этажа. Я смотрела на цифры над дверью. Думала: может, спросить прямо сейчас. Прямо в лифте. Коротко.
Но лифт уже открылся, и я не спросила.
Номер был небольшим, но чистым. Два кресла, тумбочки с обеих сторон кровати, окно в лес. Сосны прямо за стеклом — близко, качаются. Где-то за стеной тихо гудела вентиляция.
Сергей поставил чемодан. Открыл, начал доставать вещи. Аккуратно — он всегда раскладывает вещи сразу, терпеть не может жить из чемодана. Я знаю это. Я знаю про него всё.
Я стояла у окна и смотрела на сосны. За стеклом было тихо. Ветер чуть шевелил ветки. Где-то далеко, за корпусом, смеялись дети.
Я думала: в марте здесь тоже шевелились сосны. Только был снег, наверное. Или уже таял. В марте у нас тут снег обычно ещё лежит.
Кто видел эти сосны рядом с ним.
— Сергей.
Он не обернулся сразу. Продолжал что-то перекладывать.
— Что?
— Ты был здесь в марте?
Тишина. Секунда. Две.
Потом он выпрямился. Обернулся. Посмотрел на меня — спокойно, как будто вопрос был обычным.
— Нет.
Одно слово. Ровным голосом.
Я смотрела на него и думала о том, что лежит на кровати между нами — голубое покрывало, казённое, чуть выгоревшее у края. И что мы с ним, наверное, сидели на таком же покрывале. В этом же номере или в соседнем. И что администратор узнала его — узнала! — а он ответил первым, не дав мне даже переглянуться с ним.
Он не спросил: кто? Не удивился. Не переспросил.
Просто сказал: нет.
— Она тебя узнала, — сказала я.
— Она обозналась. — Он повернулся обратно к чемодану. — Я же сказал.
Я кивнула.
Отошла от окна. Села на кресло — то, у стены. Руки положила на колени. Смотрела на его спину, на то, как он методично раскладывает вещи. Рубашка. Брюки. Несессер в ванную.
Двадцать два года я смотрю на эту спину.
Мы пробыли там двое суток. Ходили на завтрак. Гуляли по хвойной дорожке. Он взял меня под руку один раз — у лесной скамейки, когда я оступилась. Я не отдёрнула руку.
Я молчала.
Не потому что боялась скандала. Не потому что надеялась. Просто я уже всё поняла — и говорить было не о чем. Слова ничего не изменили бы. Он бы отрицал. Спокойно, как умеет. И я бы стояла с этим металлическим привкусом во рту, и ничего бы не доказала. Только испортила бы себе эти два дня — хотя что там было портить.
На второй день я подошла к ресепшн одна. Попросила поменять фен в номере — наш не грел. Администратор кивнула, записала. Потом подняла глаза и сказала тихо:
— Простите, если что лишнее вчера.
Я посмотрела на неё.
— Всё нормально, — сказала я.
Она кивнула снова — и в этом кивке было что-то, от чего у меня перехватило горло. Она знала. Я знала. Мы обе знали — и молчали, потому что что ещё тут скажешь.
Домой я ехала и смотрела в окно на те же берёзы. Они уже не казались такими красивыми. Или казались — просто я смотрела сквозь них.
Сергей вёл молча. Включил радио.
Я думала о купальнике, который купила в апреле. О стрижке. О том, как рассказывала маме: «представляешь, сам предложил». Мама сказала: «вот видишь». Я тогда тоже решила — вот видишь. Что-то сдвинулось. Что-то изменилось.
Изменилось. Только не то, что я думала.
Надо было уточнить от кого — хорошие отзывы.
Стоило ли вообще ехать после той секунды у ресепшна? Или надо было сразу развернуться, взять чемодан и уехать домой?
