Дети позвонили в пятницу вечером. Не написали — позвонили.
Я стояла у плиты, помешивала гречку, и вдруг услышала в трубке Антонин голос:
— Мам, мы едем к тебе. Можно?
Антоша — двадцать один год. Он давно уже сам решает, куда ехать. Не спрашивает, как в детстве. Только сообщает. А тут — спросил.
— Можно, — сказала я.
Положила трубку. Постояла над кастрюлей. Думала — что-то случилось. Поссорились с отцом. Или с Юлией.
Дмитрий женился год назад. Юлия — двадцать восемь. Моложе меня на девятнадцать лет. Старше Антоши на семь.
Я давно уже не злюсь на это. Давно — это значит, что ночью не плачу. Днём не думаю. Только иногда — вот как сейчас — стою и держу телефон, и не понимаю, что именно чувствую.
Мы с Дмитрием разошлись три года назад. Мирно, как говорят. Без суда, без скандала. Просто однажды он сказал: я устал. Я не спорила. Тоже устала.
Антоша тогда был на первом курсе. Маша — в десятом классе. Маше сейчас восемнадцать, она только что поступила. Оба — взрослые. Оба сами решают.
Дмитрий не запрещал им со мной общаться. Никогда. Он просто… создавал другую жизнь. Интересную. Юлия молодая, энергичная. Поездки, рестораны, Сочи в феврале. Квартира в новом доме с ремонтом — светлая, просторная. У меня — хрущёвка на Соколе, четвёртый этаж, окна во двор.
Я думала: они выберут его жизнь. Это было бы логично. Это было бы справедливо — с его точки зрения.
Не выбрали.
Дмитрий ушёл тихо. Вещи забрал за два раза, на третий приехал за велосипедом. Я в это время была на работе — он попросил Антошу открыть дверь.
Я вернулась, а в прихожей стоял пустой крюк. Велосипед Дмитрий купил на нашу первую получку. Красный, громоздкий. Двадцать два года висел на стене.
Маша тогда позвонила вечером:
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Папа сказал, вы оба так решили.
— Да.
— Ты правда так думаешь?
— Маша, — сказала я. — Иди делай уроки.
Она замолчала. Не обиделась — просто поняла, что я не буду рассказывать.
Первый год был тяжёлый. Не потому что Дмитрий ушёл — а потому что я не знала, кто я теперь. Двадцать три года вместе. Всё было нашим: деньги, планы, привычки, дети. И вдруг — моё отдельно, его отдельно.
Антоша приходил каждое воскресенье. Сам. Я не просила. Приходил, садился на кухне, ел что готовила, иногда говорил, иногда молчал. Маша — реже, у неё ЕГЭ, потом поступление. Но звонила каждые два-три дня.
Дмитрий привёл Юлию через семь месяцев. Познакомил детей. Антоша позвонил мне после:
— Она нормальная. Молодая только.
— Ну и хорошо, — сказала я.
— Мам.
— Что?
— Ты не обидишься, если мы к ним на новый год?
Я не обиделась. Сказала — езжайте. Встретила сама. Заварила чай, включила телевизор, в двенадцать открыла шампанское — одна. Соседка снизу стучала в потолок метлой — праздновала громко.
Юлия позвонила мне один раз. Весной, через три месяца после свадьбы.
Я не сохранила номер — увидела незнакомый, взяла.
— Светлана? Это Юля. Жена Димы.
Я молчала секунду.
— Слушаю.
— Я хотела поговорить. Не про развод, не про детей. Просто… мне кажется, вы влияете на Антона. Он каждое воскресенье у вас. Дима хотел бы, чтобы Антон приезжал и к нам тоже.
— Антон взрослый человек, — сказала я. — Двадцать лет. Сам выбирает, куда ехать.
— Я понимаю. Но вы могли бы…
— Что — могла бы?
Она помолчала.
— Ну, не держать его так.
Я почувствовала, как что-то сжалось где-то под рёбрами. Не злость — что-то холоднее.
— Юля, я его не держу. Он сам приходит.
— Потому что вы готовите. Потому что ему удобно. Это не настоящий выбор.
— А какой — настоящий?
Она не ответила сразу. Я слышала, как она дышит. Молодая, думала я. Совсем молодая. Наверное, боится. Наверное, хочет, чтобы всё было правильно — красиво, как в кино, где бывшая жена уходит и не мешает.
— Просто… дайте ему возможность выбрать нас.
— Он уже выбирает, — сказала я. — Каждый раз. Сам.
Она повесила трубку.
Я положила телефон на стол. Долго смотрела на него. Потом пошла на кухню, поставила чайник. Руки не дрожали — я удивилась этому.
Антоше я ничего не сказала. Маше тоже.
Через неделю Антоша пришёл в воскресенье. Сел, съел тарелку борща, потом сказал:
— Мам, Юля тебе звонила?
— Звонила.
— И что?
— Ничего. Поговорили.
— О чём?
— О жизни, — сказала я.
Он посмотрел на меня. Долго. У него Дмитриевы глаза — серые, внимательные.
— Мам, я сам знаю, куда ехать.
— Я знаю, что знаешь.
— Тогда чего она…
— Антоша, — перебила я. — Она твоего отца жена. Молодая. Ей тяжело. Не осуждай.
Он кивнул. Но что-то в его лице изменилось. Что-то закрылось.
Дети приехали в пятницу в половине восьмого. Оба. Антоша и Маша.
Я открыла дверь — они стояли на площадке с сумками. Маша в куртке нараспашку, Антоша с пакетом — там что-то звякало.
— Мы на выходные, — сказала Маша. — Можно?
— Можно, — повторила я.
В прихожей запахло улицей — холодным октябрём, листьями. Маша сразу пошла в свою комнату — переодеться. Антоша поставил пакет на стол, достал бутылку кефира, батон, яблоки.
— Ты ела? — спросил он.
— Гречку варила.
— Ну и хорошо, — сказал он. Дмитриева фраза. Я не сказала ничего.
Пока они устраивались, я стояла у окна. За стеклом — двор, фонари, лавочка у подъезда. Кто-то выгуливал собаку. Обычный пятничный вечер.
Я думала: что-то случилось у Димы. Поругались. Или Юлия что-то сказала.
Потом мой телефон завибрировал. Дмитрий.
Я взяла.
— Свет, они у тебя?
— У меня.
Он помолчал.
— Мы планировали в субботу в Сергиев Посад. Всей семьёй.
— Я не знала, — сказала я.
— Я им говорил. Юля обидится.
— Дима, я их не звала. Они сами приехали.
Снова пауза. Я слышала в трубке её голос — тихий, в фоне: они опять к ней поехали на выходные, мы же планировали.
И его ответ — усталый, негромкий:
— Юль, это их мама.
Три слова.
Я стояла у окна. Фонарь во дворе мигнул — раз, и снова ровный свет.
Я думала не о Юлии. Я думала о том, как Маша в третьем классе нарисовала меня на альбомном листе — рыжую, с метлой, потому что я как раз мела пол. Нарисовала и подписала: «моя мама убирает». Дмитрий смеялся. Я повесила рисунок на холодильник.
Он там и висит до сих пор. Уже пожелтел по краям.
— Дима, — сказала я. — Поезжайте без них. Хорошо съездите.
— Свет…
— Правда. Езжайте.
Он повесил трубку.
Из комнаты вышла Маша — в домашних штанах, с мокрой головой после душа. Как в школе. Как всегда.
— Там гречка? — спросила она.
— Там гречка.
Она пошла на кухню. Антоша уже сидел за столом, листал что-то в телефоне. Я остановилась в дверях.
Они сидели за моим столом. В моей кухне. Под моим старым светильником, который Дмитрий собирался поменять, да так и не поменял.
Выбрали.
Не потому что у меня интереснее. Не потому что я держу. Просто — выбрали.
Я поставила тарелки. Налила чай.
Маша рассказывала про однокурсницу — смешно, с деталями, жестикулировала. Антоша ел и кивал. Иногда вставлял слово.
Я смотрела на них и не перебивала.
Это называется — быть дома. Не в смысле квартиры. В смысле — туда, где тебя ждут. Туда, где не надо быть лучше, веселее, моложе.
Я думала: Юлия молодая. У неё ещё всё впереди. Может, они с Дмитрием и счастливы — правда. Я не желаю им плохого. Давно уже не желаю.
Но дети — это не то, что делится поровну при разводе. Дети сами решают, куда ехать в пятницу вечером.
Они решили.
В субботу утром Антоша починил мне кран в ванной — капал уже месяц. Маша вымыла окна, хотя я не просила. Просто взяла тряпку и вымыла.
В воскресенье вечером они уехали. Маша обняла меня в дверях — крепко, как в детстве.
— Ты звони, — сказала она.
— Буду звонить.
Я закрыла дверь. Постояла в прихожей.
На холодильнике — рисунок. Рыжая с метлой. «Моя мама убирает».
Я не плакала.
Просто стояла и думала: всё правильно. Именно так и должно быть.
А вы как думаете — дети поступили правильно, выбрав мать? Или отец потерял их из-за себя — или из-за Юлии?
