Я сварила борщ на шесть порций.
Поставила кастрюлю на плиту, накрыла крышкой. Потом остановилась посреди кухни и подумала: зачем. Нас трое не было уже восемь месяцев. Нас вообще больше не было — была я одна в трёхкомнатной квартире на улице Садовой, и борщ на шесть порций, который некому есть.
Старший, Дима, уехал в Екатеринбург три года назад. Работа, карьера, новая жизнь. Звонит по воскресеньям — в промежутке между завтраком и тренировкой. Иногда забывает.
Младший, Костя, уехал в Германию в феврале. Я помогла ему собрать чемоданы. Сама. Аккуратно сложила рубашки, положила тёплые носки — он всегда мёрз. В аэропорту он обнял меня крепко, сказал: «Мам, я буду скучать». Я верила. Пять месяцев прошло. Скучает он по воскресеньям — тоже в промежутках.
Тридцать лет. Я считала.
Старшему тридцать два, младшему двадцать восемь. Тридцать два года назад я перестала быть просто Татьяной — стала мамой. Стала расписанием, кухней, школой, больничными листами, репетиторами, поступлением, выпускными, свадьбой у старшего, разводом у старшего, снова свадьбой.
Я думала — это и есть жизнь. Моя. Настоящая.
Утром я проснулась в половину седьмого. Привычка. Раньше в это время нужно было поднять Костю на работу — он долго раскачивался, три будильника не слышал. Я открыла глаза, лежала минуту, потом вспомнила: не нужно.
И не знала, что делать дальше.
Встать? Зачем? Лечь обратно? Не получалось. Я пошла на кухню, поставила чайник. Достала две кружки. Поставила вторую обратно.
Но тогда я ещё не понимала, что это был не просто одинокий день. Это была теперь моя жизнь.
Квартира была трёхкомнатной. Мы въехали сюда, когда Диме было семь, Косте три. Муж тогда ещё был — потом не стало мужа, но квартира осталась. Большая, с широким коридором, с двумя детскими комнатами, которые мы так и называли: Димина и Костина.
Дима забрал свои вещи давно. Костина комната стояла почти нетронутой — он уехал налегке, взял ноутбук и два чемодана. На полке осталась коллекция значков, которую собирал в школе. Старый свитер на стуле. Учебники за одиннадцатый класс, которые я так и не выбросила.
Я заходила в его комнату каждое утро.
Не за чем-то конкретным. Просто открывала дверь, стояла. Смотрела на свитер. Выходила.
Однажды я поняла, что так прошёл целый час. Я стояла у Костиной двери и не могла вспомнить, что собиралась делать до этого. Кажется, хотела позвонить в управляющую компанию — опять не работал домофон. Позвонила только к вечеру.
Соседка с третьего, Лариса, встретила меня на лестнице.
— Что-то вы похудели, Татьяна Михайловна.
— Нет, — сказала я.
— Да нет же, точно. Как дети?
— Хорошо, — сказала я. — Всё хорошо.
Она кивнула и пошла дальше. Я поднялась к себе. Сняла пальто. Долго смотрела на вешалку — там висело ещё Костино, осеннее, которое он не взял.
В воскресенье позвонил Дима. Я сидела с чашкой кофе — уже холодного, не заметила как остыл.
Экран загорелся. Его фото — то, которое я сама сфотографировала три года назад, ещё здесь, у нас на кухне. Молодой, смеётся. Я взяла трубку.
— Привет, мам. Всё нормально?
Голос бодрый. За ним слышалось что-то — музыка, кажется. Или телевизор.
— Нормально. Как у тебя?
— Отлично. Работы много, но справляюсь. Маша передаёт привет.
Маша — вторая жена. Мы виделись дважды. Хорошая, наверное, девочка. Я просто не успела узнать.
— Передай ей тоже.
— Мам, слушай, я хотел спросить. Ты помнишь где папины документы хранятся? Тут по наследству вопрос один возник…
Я помнила. Коричневая папка, второй ящик комода в прихожей. Там всё — свидетельство о браке, о разводе, документы на машину которую давно продали, какие-то старые квитанции. Я ни разу не выбросила ни одной бумаги.
— Помню. Пришли нотариусу запрос, я отвечу официально.
— Ок, понял. — Пауза. — Ну как ты вообще, мам?
Я подумала: что ответить. Не в том смысле что скрывать, просто — что ответить правдиво, не испугав его и не соврав себе.
— Хорошо, — сказала я.
— Точно? Ты одна там не скучаешь?
— Нет, — сказала я. — Всё нормально.
— Ну и хорошо. — Снова пауза, другого рода. — Мам, ты бы на секцию какую-нибудь записалась, что ли. Йога там, или рисование. Говорят, помогает.
Йога. Рисование.
Тридцать два года я варила ему кашу, отводила к врачу, сидела ночами над контрольными, ждала звонка когда он задерживался, плакала на его первой свадьбе — счастливыми слезами, потом плакала на разводе — другими. А теперь мне говорят: йога.
Я ничего не ответила.
— Мам?
— Слышу, — сказала я. — Подумаю.
— Ну ладно. Я побегу тогда — нас друзья ждут. Ты не обижайся, что редко звоню.
— Не обижаюсь.
— Ты у меня молодец. Ты сильная, справишься. Ну всё, целую!
Разговор занял одиннадцать минут. Я смотрела на экран ещё долго после того, как он отключился.
Потом, во вторник, позвонил Костя. Видеозвонок. Он был в какой-то кофейне — за спиной незнакомый интерьер, светлые стены, люди за соседними столиками. Жизнь, которой я не знала.
— Привет, мам! Как ты?
— Хорошо, — сказала я. Уже автоматически.
— Я тут освоился, представляешь. На велосипеде уже езжу на работу. И немецкий потихоньку…
Он говорил быстро, как всегда. Я слушала и смотрела на его лицо — загорелый чуть, похудел, или это свет такой. Смеётся. Ему там хорошо. Я видела это и радовалась, и одновременно что-то внутри — тихо, без слов — сжималось.
Потом он стал немного серьёзнее:
— Мам, ну ты как там на самом деле? Ты же не одна сидишь?
— Нет, — сказала я. — С подругами встречаюсь иногда.
Это была неправда. Нина уехала к дочери в Краснодар год назад. Света после операции почти не выходила. С остальными я как-то потерялась — пока дети были дома, времени на подруг не оставалось.
— Ну и хорошо. — Он улыбнулся в экран. — Мам, ну ты же справишься. Ты сильная.
Те же слова.
Я кивнула. Сказала что-то, попрощалась, отключила звонок. Телефон лёг экраном вниз на стол.
За окном было серое октябрьское небо. В квартире тихо. На столе — две чашки. Одна моя, вторую я поставила рефлекторно, по привычке.
Я посмотрела на неё. Пустая чашка. Чистая. Для кого-то, кого не было.
В четверг утром я встала и не знала что надеть.
Это было странно — я никогда не думала об этом. Просто открывала шкаф и брала что-то подходящее. Подходящее к чему? К погоде. К расписанию. Сегодня Костя в школу — значит выйти рано, по дороге зайти в аптеку. Сегодня Дима на секции — значит в шесть быть дома с ужином.
А сегодня — ничего.
Я стояла перед открытым шкафом. Вешалки с блузками, юбками, двумя выходными платьями. Всё это было мне. Мне лично. Но я не знала — какая я? Что мне нравится? Какой цвет? Я выбирала по принципу удобно — мыть посуду, ехать в школу, встречать детей с тренировки. Теперь не нужно было ничего из этого.
Я надела тёмно-синий свитер. Просто первое что взяла.
Потом позвонил Костя. Видеозвонок — неожиданный, в четверг, не в воскресенье. Я обрадовалась так, что руки слегка дрогнули когда принимала вызов.
Он был дома — немецкая квартира, белые стены, на подоконнике маленький кактус. Откуда кактус, подумала я. Купил сам. Сам купил себе цветок на подоконник — а я не знала.
— Мам, привет! Слушай, у меня тут новость.
— Что случилось? — Голос напрягся сам.
— Всё хорошо, хорошее. Мы с Аней — ну ты помнишь, я говорил — мы переезжаем вместе. Она тоже здесь, из Питера приехала. В общем, мы будем жить вместе.
Аня. Он говорил — один раз, коротко, в июле. Я запомнила, но не спросила лишнего. Не хотела давить.
— Это хорошо, — сказала я. — Я рада.
— Мам, ну ты справишься, ты сильная.
Третий раз.
Я смотрела на экран. На его лицо — такое знакомое, и одновременно уже чужое в этом белом немецком интерьере с кактусом на подоконнике. Он был счастлив. Я видела это.
На кухне капал кран — давно надо починить, всё откладывала. Тихий ритмичный звук. Кап. Кап. Кап.
За окном ехала маршрутка — та же что и двадцать лет назад возила нас с Костей в поликлинику. Жёлтая, обтрёпанная.
Я думала: надо ответить что-то хорошее. Правильное. Материнское.
— Я рада за тебя, Костя.
— Спасибо, мам. — Пауза. — Слушай, я тебе потом подробнее расскажу, ладно? Нам сейчас к риелтору.
— Конечно. Иди.
— Ты не обижаешься?
— Нет.
Он улыбнулся — той улыбкой, которую я знала с трёх лет — и экран погас.
Я сидела. На столе за моей спиной стояли три пустых стула — Димин, Костин и мужа, которого давно уже не было. Я их не убирала. Всегда казалось — уберёшь и что-то окончательно закроется.
Я думала, что сильная — потому что они так говорили. Оба. По несколько раз. Мам, ты справишься, ты сильная.
Но я сидела на кухне в тёмно-синем свитере — первом что попалось под руку — и не знала кто я теперь.
Не мама-которая-встаёт-в-полседьмого. Не мама-с-борщом. Не мама-которая-ждёт-звонка.
Просто Татьяна. Пятьдесят четыре года.
Я не знала эту женщину.
Я убрала пустые чашки. Вымыла. Поставила сушиться.
Потом вернулась к столу и посмотрела на три стула. Постояла долго — несколько минут, наверное. Потом взяла один — Димин — и отнесла к стене. Не выбросила. Просто поставила к стене.
Подошла к Костиной комнате. Открыла дверь.
Значки на полке. Свитер на стуле. Учебники за одиннадцатый. Я взяла свитер — постояла с ним в руках. Шерстяной, серый, немного вытянутый на рукавах. Он любил его в десятом классе, носил почти каждый день.
Я сложила свитер. Аккуратно. Положила обратно на стул.
Села на кровать в Костиной комнате. Просто села. Не плакала — слёз не было, была только эта тихая пустота внутри, которая не болела остро, а просто — была. Как постоянный негромкий звук, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать, но он никуда не уходит.
Я думала: они выросли. Это же хорошо. Это правильно. Я хотела этого. Я вкладывала в них всё чтобы они выросли и уехали и жили — по-настоящему, не со мной, а сами. Костя с кактусом на подоконнике и Аней из Питера. Дима с Машей и новой жизнью в Екатеринбурге. Они живут.
Просто я не подумала о том, что буду делать потом.
Тридцать лет я знала кто я. Теперь — нет.
Я сидела в Костиной комнате, смотрела на значки на полке и понимала: мне придётся знакомиться с собой заново. С той женщиной, которая не знает, что ей нравится надевать по утрам. Которая варит борщ на шесть и не знает зачем.
Это было страшно. И немного — совсем немного — интересно.
Обязаны ли дети возвращать матери то, что она в них вложила — или они и правда ни о чём не просили?
