Я продала квартиру в августе.
Риелтор был молодой, говорил быстро. Сказал — рынок хороший, брать надо сейчас. Я подписала. Деньги перевела Алексею — он сказал, что вложит в ипотеку, чтобы была доля. Потом. Когда оформим. Он так и сказал: потом.
Мне было пятьдесят семь. Алексею тридцать три. Внуку Мише — восемь месяцев.
Когда сын позвонил весной и сказал: мама, переезжай к нам, нам нужна помощь с Мишей, Вика выходит на работу — я даже не раздумывала. Я думала, что так и должно быть. Семья. Вместе. Один дом.
Комнату мне выделили.
Это была кладовка — два с половиной на полтора метра. Алексей поставил туда раскладушку и сказал: пока так, потом переедем в трёшку, там будет нормальная комната. Я поставила на раскладушку своё одеяло — клетчатое, которое мне мама подарила ещё в девяносто третьем. Достала иконку. Примостила на полке между банками с крупой.
Так началась моя новая жизнь.
Восемь месяцев я вставала в шесть. Кормила Мишу. Гуляла с коляской. Возвращалась — варила обед. Потом снова Миша, потом уборка, потом ужин. Виктория приходила с работы в семь, садилась с телефоном на диван. Алексей — в девять. Они ели то, что я готовила, ложились спать, а я мыла посуду.
Никто ни разу не спросил: мама, ты как?
Я думала — так и надо. Я думала, что помогаю. Что это моя семья. Что кладовка — это временно.
Оказалось — это было насовсем.
Квартира у Алексея была в новостройке на Бутово.
Двушка — семьдесят метров, ипотека на двадцать лет. Кухня совмещена с гостиной, в углу — манеж, на стене — телевизор. Всё новое, всё пахло ремонтом и чужим. Я ходила по этим комнатам первые дни и не знала куда положить руки.
Свои вещи я привезла в трёх сумках. Остальное — раздала, выбросила, оставила соседке Тане.
Таня стояла на лестничной площадке, когда я уходила. Смотрела молча. Потом сказала:
— Лена, ты точно решила?
— Точно, — ответила я. — Это же семья.
Она кивнула. Но как-то так, что мне стало не по себе.
Первое время Алексей говорил: мама, ты золото, не знаем что бы без тебя делали. Виктория улыбалась — красивая, молодая, уставшая. Миша тянул ко мне руки. Это было счастьем. Я думала: вот оно. Ради этого и живём.
Кладовку я старалась не замечать.
Зимой начало что-то скрипеть в полу под раскладушкой. Я попросила Алексея посмотреть. Он сказал: посмотрю на выходных. Выходные прошли. Потом ещё. Скрип остался.
Виктория звонила маме каждый вечер.
Я знала это. Не подслушивала — просто кладовка была рядом с детской, а дверь тонкая. Я укладывала Мишу, он засыпал минут двадцать, я сидела рядом и ждала. И слышала.
В марте — через восемь месяцев после моего переезда — я услышала кое-что.
Виктория говорила тихо, но в квартире было тихо ещё тише.
— Нет, она не в тягость, — сказала Виктория. — Пока есть кому возиться — нам хорошо. А там посмотрим.
Я замерла над Мишиной кроватью.
— Ну а что делать, — продолжала Виктория. — Квартиру уже продала. Деньги вложены. Назад некуда.
Миша во сне дёрнул ножкой.
— Да нет, она не жалуется. Тихая. Готовит, убирает. Нам даже удобно, мам.
Я медленно встала. Вышла из детской. Закрыла дверь.
Встала посреди коридора и не знала, что делать с руками.
Потом вернулась на кухню. Там стоял недомытый противень — я пекла пирог к ужину. Взяла губку. Начала мыть. Вода была горячая, почти кипяток. Я не убирала руки.
На следующий день я попыталась поговорить с Алексеем.
Он пришёл поздно, поел, сел с телефоном.
— Лёша, нам надо поговорить.
— Мам, давай завтра, я устал.
— Нет, сейчас. Про квартиру.
Он поднял глаза.
— Что про квартиру?
— Ты говорил — будет доля. Оформим. Прошло восемь месяцев.
— Мам, ну это не срочно.
— Мне некуда идти, Лёша. Это срочно.
— Ты что, собираешься куда-то идти? — Он усмехнулся. — Куда?
Я не нашлась что ответить.
— Мам, ну ты чего, обиделась что ли? Мы же одна семья. Успокойся.
Он встал и пошёл в спальню.
Я осталась за столом одна.
За окном мела метель. На девятом этаже было слышно ветер. Я смотрела на свои руки — красные от горячей воды. Думала о том, что Таня тогда на площадке смотрела именно так. Знала. А я не поняла.
Я думала — семья не может использовать. Оказывается, может. Ещё как может.
На следующей неделе я позвонила в нотариальную контору.
Нотариус принял меня в пятницу.
Офис был в старом доме на Профсоюзной — деревянные стулья, пахло бумагой и чуть-чуть старым кофе. За окном шёл снег. Я сидела и ждала.
Нотариус был пожилой, в очках. Выслушал. Попросил документы. Я достала из сумки папку — собирала неделю.
Он смотрел в бумаги долго.
— Вы передали деньги наличными?
— Переводом. На карту сына.
— Расписка есть?
— Нет.
— Договор дарения? Займа?
— Нет. Мы же семья. Я не думала…
Он снял очки. Посмотрел на меня поверх стола — не жестоко, просто устало. Как смотрят на людей, которые приходят слишком поздно.
— Юридически, — сказал он тихо, — у вас нет ничего. Деньги ушли без документов. Доли в квартире нет. Прописаны?
— Нет. Говорили — временно.
— Временно — это не категория права.
Я смотрела на его руки. Старые руки, в венах, с обручальным кольцом. Он давно носит это кольцо, подумала я. Может, сорок лет. Может, жена ждёт его дома. Готовит ужин. Не в кладовке живёт.
Снег за окном повалил гуще.
— Что мне делать? — спросила я.
— Договариваться, — сказал он. — Или искать жильё. Другого пути нет.
— У меня нет денег на жильё. Я их отдала.
— Я понимаю.
Он снова надел очки. Стал заполнять какую-то форму — просто чтобы что-то делать.
Я встала.
Ноги были ватные. Я шла к двери и думала об одном: Миша сегодня утром начал говорить «ба». Потянулся ко мне и сказал «ба». Я так обрадовалась. Покружила его. Он смеялся.
Вышла на улицу.
Снег бил в лицо. Я стояла у крыльца и не двигалась. Просто стояла.
Позвонила сестре — Галине, в Тулу.
— Галь.
— Лен? Ты чего?
Я не сказала ничего. Только выдохнула.
— Лена, — сказала Галина другим голосом. — Приезжай.
Одно слово.
Приезжай.
В воскресенье я собрала три сумки.
Те же самые три, с которыми приехала. Одеяло клетчатое. Иконку. Немного одежды. Всё остальное — снова оставлять.
Алексей стоял в дверях спальни. Смотрел.
— Мама, ты куда?
— К Гале.
— Надолго?
— Не знаю.
— Мам, ну ты чего. Из-за чего вообще?
Я не ответила. Застегнула молнию на сумке.
Зашла в детскую. Миша спал — щёчка красная, кулачок под подбородком. Я наклонилась. Постояла. Потрогала тихонько его руку — маленькую, тёплую.
Потом вышла.
В коридоре Виктория стояла с чашкой кофе. Смотрела на мои сумки. Ничего не сказала.
Я оделась. Взяла сумки. Открыла дверь.
— Мама, — сказал Алексей за спиной. — Ну подожди. Давай поговорим.
Я остановилась.
Подождала секунду.
Потом вышла.
Лифт был на девятом этаже. Я нажала кнопку и ждала. За дверью была тишина — они не вышли следом. Никто не вышел.
Лифт открылся. Я вошла.
До Тулы — три часа на электричке. Галина встретит на вокзале. У неё однушка, диван в зале. Я уже знала: он будет лучше раскладушки в кладовке.
Миша скажет «ба» снова.
Только меня рядом уже не будет.
Она сделала всё правильно — или сама виновата, что продала квартиру без документов? А вы бы ушли или остались ради внука?
