Телефон лежал на столе экраном вверх. Шесть пятьдесят восемь.
Я уже сидела. Уже не смотрела телевизор, не читала, не мыла посуду. Просто сидела и ждала, когда он завибрирует. Две минуты. Виктория не опаздывает.
Так было каждое воскресенье.
Не потому что она скучала. Не потому что хотела услышать мой голос именно сейчас. Просто в её телефоне — я это поняла как-то постепенно, не сразу — наверное стоит напоминание. Или привычка. Или что там у них бывает, у тридцатилетних, которые всё раскладывают по полочкам.
Позвонить маме. Воскресенье. Семь вечера.
Я варила суп в субботу — и уже думала: послезавтра позвонит. Шла на работу в четверг — и считала: осталось три дня. В пятницу вечером ловила себя на том, что специально не включаю громкое кино — вдруг пропущу звонок. Хотя до звонка ещё двое суток.
Это называется как-то. Я не знала как.
Виктория живёт в Петербурге. Уехала шесть лет назад — сначала учиться, потом осталась. Работает в какой-то компании, снимает квартиру с подругой, ходит на пилатес по вторникам. Я знала это, потому что она рассказывала. Каждое воскресенье в семь — ровно двадцать минут.
Я думала — это нормально. Взрослые дети живут своей жизнью. Звонит — уже хорошо.
Но в какой-то момент я поняла, что живу не своей жизнью. Я живу от воскресенья до воскресенья. От семи до семи. А между ними — семь дней, которые надо как-то пережить.
Телефон завибрировал. Ровно в семь.
Я подняла трубку раньше, чем успела выдохнуть.
Я живу в Москве, в той же квартире, где росла Виктория. Трёхкомнатная на Варшавке, пятый этаж, вид на соседний дом. Муж умер восемь лет назад — инфаркт, быстро. После этого мы с Викторией какое-то время держались близко. Она приходила часто, оставалась ночевать, мы смотрели вместе старые фильмы.
Потом она уехала в Петербург. И правильно сделала — там работа лучше, перспективы, молодость. Я не держала. Я вообще никогда её не держала.
Первое время она звонила часто — через день, иногда каждый день. Рассказывала про новую квартиру, про коллег, про город. Я слушала и радовалась: вот, устроилась, живёт.
Потом звонки стали реже. Это понятно — она занята. Потом — раз в несколько дней. Потом однажды прошла неделя, и она позвонила в воскресенье вечером, и сказала:
— Мам, давай я буду звонить по воскресеньям? Так удобнее, я не забуду.
Я сказала: конечно, как тебе удобнее.
И вот уже года три — воскресенье, семь вечера.
Разговоры были одинаковые. Не плохие — просто одинаковые.
— Как ты, мам?
— Хорошо, Вика. Работаю. На прошлой неделе Нина Петровна с работы на пенсию вышла, попрощались с ней.
— Да? Ну и хорошо. У меня тоже всё нормально. Сдала квартальный отчёт, Игорь Семёнович наконец-то доволен. Ходили в новый ресторан с Катей — японская кухня, мне понравилось.
— Вкусно было?
— Да, и недорого для Петербурга. Слушай, мам, у тебя крыша на даче всё ещё протекает?
— Протекает. Надо бы мастера вызвать.
— Вызови, мам. Не тяни. А то осенью совсем плохо будет.
Я говорила: вызову. И откладывала телефон мастера до следующего воскресенья — чтобы было о чём сказать.
Это я поняла не сразу. Что стала откладывать новости. Копить их, как купоны в старом кошельке. Вот это скажу в воскресенье. И это. И про соседей, и про кота Степана с третьего этажа, которого хозяева взяли из приюта.
Однажды в среду произошло кое-что смешное — я видела на рынке, как бабка торговалась за петрушку и выиграла. Смеялась одна, в кармане. А потом сразу подумала: расскажу Вике в воскресенье.
До воскресенья было четыре дня. История за четыре дня выдохлась.
В воскресенье я про неё не вспомнила.
Разговор шёл по накатанному. Двадцать минут — как всегда. Я научилась чувствовать, когда она начинает заканчивать. Голос становился чуть суше, чуть быстрее.
— Ладно, мам, мне ещё надо кое-что по работе доделать.
— Да, конечно, иди.
— Звони если что.
Звони если что — это она говорила каждый раз. Я не звонила. Не хотела мешать.
Где-то в ноябре я случайно услышала её разговор с подругой — она перезванивала мне через полчаса, Катя сняла трубку раньше и не отключилась, или что-то такое. Я несколько секунд слышала их голоса.
— Только с мамой поговорила, — сказала Виктория. — Звоню каждую неделю регулярно. Честно, горжусь собой — не забываю.
Катя засмеялась:
— Молодец, это важно.
— Да, я стараюсь, — ответила Виктория. — Мама одна, надо поддерживать контакт.
Я нажала отбой.
Поддерживать контакт.
Я стояла посреди кухни и смотрела на холодильник. На нём была магнитная рамка с Викиной фотографией — ей лет двенадцать, мы на море, она смеётся. Я помнила тот день. Помнила запах крема от загара и горячий песок под ногами.
Она тогда сама взяла меня за руку.
Я думала: может, я неправильно поняла. Может, она говорила это в другом смысле.
Но я понимала, что поняла правильно.
Следующее воскресенье пришло как обычно.
Без пяти семь я уже сидела на диване. Телефон в руке. За окном темнело рано — декабрь, Москва, фонари включились в пять.
Я смотрела на экран и думала о том, что слышала. Поддерживать контакт. Звонки по расписанию. Горжусь собой.
В комнате пахло сухим воздухом от батареи. Батарею я просила починить ещё в октябре — в ней что-то булькало по ночам. Управляющая компания прислала мастера только в ноябре, он покрутил что-то, булькать не перестало. Теперь я просто привыкла. Лежу ночью — и слушаю, как булькает.
Телефон завибрировал. Семь ноль ноль.
Я смотрела на экран. «Вика» — и её фото, маленькое, круглое. Она на нём улыбается.
Телефон вибрировал. Раз. Два. Три.
Я думала о том, что если сейчас не возьму — она перезвонит. И забеспокоится. И, может быть, даже приедет. А может, просто напишет: «Мам, ты где? Всё хорошо?» И я отвечу: «Да, хорошо, просто не слышала.» И она напишет: «Окей» — и поставит галочку в своём расписании: контакт поддержан.
Телефон замолчал.
Я сидела в тишине. Батарея булькала. За окном ехала машина.
Вика перезвонила через минуту.
Я взяла трубку.
— Мам, ты где была?
— Здесь. Просто не услышала сразу.
— А, ну ладно. Как ты?
Я помолчала. Секунду. Может, две.
— Вика, — сказала я. — Ты звонишь мне по расписанию?
Пауза.
— Что значит по расписанию?
— Каждое воскресенье в семь. Уже три года. У тебя напоминание стоит?
— Мам, я просто… это удобно. Чтобы не забывать.
— Я слышала тебя. В прошлое воскресенье. Ты говорила Кате, что звонишь мне и гордишься собой.
Тишина была длинной.
— Мам, я не это имела в виду.
— А что ты имела в виду?
Она не ответила сразу. И я поняла, что она подбирает слова. Правильные слова. Такие, чтобы всё выровнять, сгладить, закрыть.
— Я просто хотела сказать, что слежу за собой. Что не даю себе отдалиться.
— От кого? — спросила я тихо.
Она ответила. Что-то сказала — про занятость, про расстояние, про то что всё равно звонит, не как некоторые. Я слушала.
Потом разговор кончился. Как обычно — она сказала: ладно, мам, мне надо. Я сказала: иди.
Я положила телефон на стол.
За окном уже совсем стемнело. Я встала, подошла к холодильнику. Посмотрела на фотографию Вики — двенадцать лет, море, она смеётся. Сняла магнит. Подержала в руках.
Положила обратно.
Не потому что простила. Не потому что ничего не изменилось. Просто — это была она. Моя. Та самая девочка, которая взяла меня за руку на горячем песке.
Я думала, что любовь — это когда звонят, когда скучают, когда хотят услышать. Оказывается, бывает другая любовь. Аккуратная. По расписанию. Поддерживать контакт.
Может, это тоже любовь. Я не знаю.
На следующее воскресенье телефон зазвонил в семь. Я взяла трубку.
Мы поговорили двадцать минут. Она рассказала про пилатес, я — про батарею, которая всё булькает. Она сказала: вызови мастера. Я сказала: вызову.
Когда она положила трубку, я долго сидела в темноте.
Я не знаю, правильно ли то, что я ничего не изменила. Что продолжаю ждать её звонков. Что сижу с телефоном в руке без пяти семь — и это стало моей жизнью.
Может, надо было сказать ей всё. Громко. До конца.
А может, некоторые вещи лучше понимать тихо.
Как вам такая любовь по расписанию? Она всё-таки звонит — или лучше бы не звонила вовсе?
